быть правдой. Это не она. Это не её таверна. Он рванул вперёд, но Калеб перехватил его за плечо и прижал к стене, заслоняя собой. Его хватка была стальной, и Рико попытался вырваться, но не смог — сила Калеба была больше его отчаяния. — Стой, — сказал Калеб, и его голос был твёрдым, хотя в нём слышалась едва заметная дрожь. — Если огонь не убил её, то Жнецы ждут нас там. Они знают, что мы вернёмся. Это ловушка. Мы не можем просто ворваться и умереть, как дураки. — Она там! — заорал Рико, пытаясь вырваться, и его голос сорвался на крик, который эхом разнёсся по пустым улицам. — Она всегда там! Она ждала нас! Она верила, что мы вернёмся! Мы не можем её бросить! И в этот момент из пламени вывалился человек. Это была Грета — вся в саже, с обгоревшими волосами, которые превратились в чёрные, курчавые лохмотья, и с рваной раной на боку, которая сочилась кровью так сильно, что оставляла на мостовой тёмный, пульсирующий след. Она была одета в тот же фартук, что и всегда, но он был прожжён в нескольких местах, и сквозь дыры было видно, как кровь смешивается с сажей, образуя чёрные подтёки. Она тащила за собой чей-то мешок — тот самый, в котором они хранили свои припасы, инструменты и немного денег, которые они копили на чёрный день. Она сделала несколько шагов, споткнулась о выступ тазовой кости, торчащей из мостовой, и упала на колени, но продолжала ползти вперёд, цепляясь пальцами за трещины в камне, оставляя за собой кровавый след, который смешивался с пеплом. — Грета! — Рико вырвался из хватки Калеба и бросился к ней, упал на колени рядом, пытаясь приподнять её голову, которая была тяжелой и безвольной. Её кожа была горячей, как у человека, которого уже начал пожирать жар изнутри. — Что они сделали? Кто это сделал? Кто посмел? Грета открыла глаза — один слепой, белый, как у мёртвой рыбы, другой — живой, но полный боли и усталости, которая бывает только у людей, проживших слишком много и видевших слишком много смертей. Она попыталась улыбнуться, но улыбка вышла кривой, и вместо слов из горла вырвался кашель с кровью, которая потекла по подбородку, оставляя на её губах алые дорожки. — Жнецы... — прохрипела она, и каждый звук давался ей с трудом, как будто она говорила через стекло. — Пришли через час после вас. Спрашивали... где вы. Я сказала... что вы ушли на юг, в Колченог, и тогда... они решили... что я солгала. — Мы уйдём, — сказал Калеб, опускаясь рядом и пытаясь подхватить её под руки. Его ладони, привыкшие к весу молота, сейчас дрожали от нежности, с которой