мисками. Калеб взял ложку — деревянную, обглоданную до щепки, с остатками чьих-то зубов на рукоятке — и начал есть с той деловитой медлительностью, которая свойственна человеку, привыкшему растягивать удовольствие от еды, даже если удовольствие было сомнительным. Суп и правда был отвратительным: горький, с привкусом меди, и в нём плавали волокна, которые могли быть лишайником, а могли и старыми верёвками, которые Грета решила пустить на дело. Но он был горячим, и это было главным. Рико поковырялся в своей миске и отодвинул её с таким видом, будто она могла его укусить. — Я не могу есть эту дрянь. Она убивает аппетит, а убитый аппетит — это убитая способность думать. А думать мне надо, Калеб, думать о том, как мы выкрутимся. Серая Моль не просто ждёт денег — она ждёт повода, чтобы нас убить. Она коллекционирует черепа, и я не хочу, чтобы мой череп пополнил её коллекцию. — Выкрутимся? — переспросил Калеб, не переставая жевать. — Мы всегда выкручиваемся. В прошлом месяце ты продал фальшивую карту клану кочевников, и они гнались за нами три дня. Мы выкрутились. В позапрошлом ты украл амулет у жреца, а оказалось, что он заколдован и притягивает к нам всех бездомных собак в округе. Мы выкрутились. Что теперь? — Теперь хуже, — Рико понизил голос, хотя вокруг никого не было — в этой части таверны сидели только двое сонных пьяниц, которые уже не могли бы понять ни слова из их разговора, даже если бы захотели. — Сегодня утром я получил записку. От её писаря. Он не сказал «от Серой Моли», но Калеб понял. Даже имя этой женщины произносить вслух в таверне было равносильно тому, чтобы крикнуть «пожар» в пороховом погребе. Серая Моль — Магистр Костной Пыли, глава тайной полиции, та, что носила плащ из человеческих позвонков, которые шевелились при каждом её движении, как живые змеи. Она не была главой государства, но в Аурусе никто не сомневался, что именно она дергает за нитки, которые дергают за нитки Совет Магов. И нитки эти были кровавыми. Калеб отложил ложку. Впервые за всё утро его лицо потеряло сонное выражение. — Что в записке? — Срок, — Рико вытащил из-за голенища сапога клочок пергамента, измятый и пропитанный потом, и развернул его на столе. На нём было всего несколько слов, выведенных острым, угловатым почерком, словно писавший царапал не бумагу, а саму кость. «До полнолуния. Или я пришлю Жнецов». Калеб посмотрел на строчки. Он не умел читать — зачем ему, когда Рико читал всегда и везде, — но он знал этот почерк по рассказам. По тому, как Рико бледнел каждый