Алина ощутила, как что-то холодное прошло вдоль позвоночника. Медленно, от основания черепа вниз.

— Что о ней? — спросила она, и голос остался ровным — она следила за этим намеренно.

— Её не было в официальных материалах дела, которые мне передал адвокат, — сказал Северин тихо. — Я узнал о ней из другого источника. — Пауза. — И вы сейчас не спросили меня, откуда я о ней знаю. Что означает, что вы тоже знаете о ней.

Алина молчала.

— Это была не случайная деталь, — продолжал он. — Это была подпись. Конкретная, личная. Человек, который это делал — он хотел, чтобы кто-то конкретный понял. Не следствие. Конкретный человек.

— Кто?

— Я, — сказал Северин. — Он делал это для меня.

Выйдя из изолятора, Алина не позвонила Кравцу.

Она дошла до скамейки у входа — деревянная, облупившаяся, явно стоявшая здесь с тех времён, когда это здание было чем-то другим — и села. Достала блокнот. Открыла на чистой странице.

Написала: Он говорит, что знает, кто убийца.

Подчеркнула.

Написала ниже: Он говорит, что убийства были посланием ему лично.

Подчеркнула.

Написала: Красная нить — «подпись».

Сидела и смотрела на эти три строчки.

Профессиональный инстинкт говорил ей: это может быть конструкцией. Умный человек, который провёл восемь месяцев в изоляции, у которого была вся монография по нераскрытым делам в голове — такой человек мог выстроить нарратив. Стройный, внутренне непротиворечивый нарратив с деталями, которые нельзя проверить быстро. Это классическая стратегия человека, который понимает, как работает следствие и психологическая оценка: дать что-то настолько специфическое, что проверка займёт время, а за это время создать образ.

Но.

Другой инстинкт — не профессиональный, тот самый, соматический, который работает быстрее слов — говорил что-то другое.

Он не выглядел как человек, который строит нарратив. Он выглядел как человек, который восемь месяцев держал что-то внутри и только что решил, что пора.

Это могло быть игрой.

Но если это не игра — всё менялось.

Алина убрала блокнот. Встала. Посмотрела на серое небо над крышей изолятора.

Позвонить Кравцу — значит запустить официальную процедуру, которую Северин только что назвал опасной. Не позвонить — значит действовать в одиночку с информацией, которую она не имела права держать при себе.

Она подумала ещё секунду.

Набрала не Кравца. Набрала Громова.

— Денис Александрович, — сказала она, когда он ответил. — Мне нужен доступ к архиву старых дел. Не криминального комитета — нашему внутреннему. Дела, которые мы вели последние пять-семь лет.

— Зачем?

— Мне нужно проверить одну деталь, — сказала она. — Это связано с делом Северина.