— Геккерн.

— Он самый.

— Думаете удивить меня отрезанной головой? Но я не первый день в высшем обществе.

— Хм. Действительно.

— Кто же так ловко отделил её от тела?

— Кто совершил этот подвиг, ты хочешь узнать? Понятное дело — герой. Это их занятие. — Дашков взглядом попросил у Крылова разрешения закурить. Тот отрицательно качнул головой.

— Минутой ранее, Чу, ты произвёл в герои меня, из чего я заключаю две вещи. Во-первых, слово это тебе неприятно, поскольку недоступно, во-вторых, мне предлагается роль убийцы ещё и барона? Не слишком ли много для скромного литератора? И почему я?

— Не только вы, дорогой друг, — мягко заметил Палетика, — но ваша роль, безусловно, главная. Именно вы раскрыли заговор.

— Моё любимое занятие.

— Не без помощи друзей, разумеется.

— Ещё бы! У Ахилла был Патрокл, у Александра Великого был Гефестион, да что далеко ходить? У государя императора был и есть Бенкендорф! Мне кажется, что если кому и раскрывать заговоры, то нашему дражайшему шефу жандармов. Не находите?

— Вы правы, дорогой друг. Однако, рискну показаться дотошным, у вас друзей куда больше.

— Ого! Значит я победитель!

— Да хватит юродствовать, Сверчок! — Блудов с досады хлопнул ладонью по столу слишком сильно, так что самому стало больно. — Времени нет, а он кривляется словно мальчишка. — пояснил он в ответ на укоризненые взгляды товарищей.

— Император ранен и в беспамятстве, но доктора ручаются, что он очнется, и весьма скоро. — Жуковский вновь взял слово. — Очнувшись, наш государь потребует немедленно доклада и отчёта. Но что же он узнает? Что некий негодяй, гнусный злодей и мерзавец стрелял в него посреди Петербурга? Что в городе разгром, власти (тут он бросил быстрый взгляд на Блудова) упустили контроль над ситуацией, что англичанам устроили Варфоломеевский день и мы в шаге от войны с Англией? Последствия трудно себе представить, но легко вообразить. Государь — рыцарь, и как рыцарь он обнажит меч.

— А головы полетят с плеч. Ну и что? Разве не так и должно быть?

— Разве не долг наш не допустить страданий невиновных? — произнёс вдруг Уваров. — Не мы ли мечтали вести народ к просвещению, к воспитанию поколений, к достижению гармонии среди людей? К чему тогда всё наше прекраснодушие, если сейчас мы бросим ситуацию на самотёк? Война есть наихудшее из зол. Она разоряет, она убивает. Вносит смуту в умы. Вспомните скольких товарищей мы потеряли из-за антихриста на полях сражений. Но это ещё половина беды. Чего я никогда не смогу простить корсиканцу, так это тех, чьи умы были смущены, отравлены, тех кого мы потеряли после.