Сейчас же они весело играли словами, легко меняя части темы, перескакивая с одной на другую, ничуть не огорчаясь тому факту, что не углублялись ни в одну. Да и не просто бы им было иначе, ведь, с одной стороны, хотелось выглядеть людьми опытными, знающими, но с другой — предметом их усилий был крестьянин. Не тот, к которому они столь сумбурно собрались нагрянуть, а крестьянин вообще. Странное, удивительное создание Господа нашего, который существует в огромном числе и многообразии, а вместе с тем остаётся неведом людям, выросшим вне его мира. Полумифическое существо — русский мужик, имеющий своих поклонников и противников, тех, кто возвышает и ставит его во главу угла (не поясняя, впрочем, какого именно, и вообще того, что же это означает), тех, кто презирает его настолько, что отказывает в самом существовании его в ранге человека разумного, и о котором достоверно известно только лишь то, что этого самого русского мужика — много.

Словом, и Пушкин, и Безобразов просвещали друг друга в вопросе мужицких чаяний, надежд, взглядов на мир, того, что мужику нужно, а что совершенно без надобности, что он считает дурным и почему, что ему нравится, к чему он склонен, а что не переносит на дух, как помогать ему, как верно управлять им и как сделать его счастливым, то есть о всём том, о чём господа, даже проведшие в деревне жизнь, имеют крайне смутное представление.

— Ну вот сами посудите, Александр Сергеевич, — объяснял отставной гусар, — хозяйство прекрасное, пятеро сыновей и все положительные, работники, не лодыри. У всех дети. Дом — полная чаша, по мужицкой, конечно, мере. Лошадей — едва не десяток, коров семь штук, овцы, птица, всё, кажется, есть. А всё туда же — как старшак помер, так хотим, барин, разделения! Я им толкую, толкую, и так и этак, и лаской, и Бога зову в свидетели, что глупость это. Зачем? Справное хозяйство, побольше бы таких, куда им делиться, зачем? Из одного прекрасного двора станет пять средней паршивости. Так ладно ещё это, но ведь двое, если не трое из них не сдюжат, в бедноту обратятся, да к собственным братьям в батраки и пойдут. В чём смысл? Бьюсь с ними, бьюсь, но вижу — не верят. Не желают понимать! Вы нашего мужика знаете, ему какая блажь втемяшится — топором не вырубить. Ладно, думаю, может, им погулять хочется? Три, не поверите, Александр Сергеевич, три ведра водки предлагал, и год оброк не повышать, если передумают, да где там! Хотим, барин, делиться, и всё тут. И чую я, без баб здесь не обошлось. Вся их женская натура подлая. Не могут, видите ли, пятеро баб спокойно в одном доме жить! Старшак был — вот так держал! Так то старшак, голова, а эти что же? Спят и видят, как горшки поделить, да каждой побольше, побольше, тьфу. И шепчет такая дура мужу, делиться надо, дескать, одни будем жить. А знаете пословицу, что ночная кукушка… А того не понимает, ослица упрямая, что не всякий потянет, и, может, придётся ей с ним и побираться идти, «в кусочки», нищенствовать, милости просить. Разве это дело?