— Посмотрите, Пётр Романович. Вот здесь.

— Что? А? Вот как.

— Подпилено, Пётр Романович.

— Гм. Действительно. И что это значит, Александр Сергеевич? Чьи-то шутки? — Безобразов быстро наливался гневом, его кулаки сжимались, дыхания не хватало, усы топорщились, как у разозлённого кота. — Шутить со мною? Шкуру спущу. Лично. Говори, сволочь, твои проделки? — вновь обратился он к отступающему от него кучеру. Яшка вдруг быстро перекрестился и дал стрекача, вскочив вверх на дорогу и побежав что есть духу от удивлённых помещиков.

— Стой! Стой, дурак, запорю! Стой, кому говорят, мерзавец! — кричал ему вслед Безобразов, тогда как Пушкин, изумлённый не меньше, о чём-то сосредоточенно думал.

— Пустое, Пётр Романович, не утруждайте себя.

— Нет, но каков подлец! Одно хорошо — дурак!

— Что вы имеете в виду?

— Ну как же. Мог ведь отбрехаться, я не я и лошадь не моя, ну получил бы по морде, вот невидаль, а так враз ясно — знает что-то. Тут-то мы его и выпотрошим как курёнка.

— Вы думаете, Пётр Романович?

— А куда ему бежать, Александр Сергеевич? — возразил Безобразов. — Виноват, отчего и струхнул. Не выдержал. Был бы чист, так и стоял бы, мекал, а коли побежал — виноват. А того не скумекал, шельмец, что бежать ему куда? Мужики и изловят, только сказать. А то и сам вернётся, расскажет, как бес попутал.

— Рад бы согласиться с вами…

— Что не так?

— Да вот — что-то не так, дорогой кузен. Больно уж шибко он помчался.

— Испугался, что проказа его раскрыта, и дал дёру, — пожал плечами Безобразов, успокаиваясь, — струхнул и все дела.

— Будем надеяться, Пётр Романович, что так оно и есть. Надо решить, однако же, что нам теперь делать.

— Идти придётся, Александр Сергеевич. Пешком. Далеко ли осталось, как по-вашему?

— Версты три ещё. Как раз здесь роща начинается, через неё, да два поля за ней.

— Ну что же, делать нечего, пойдёмте. Ногу зашиб немного на зло, а она и так у меня… Вы знаете, пулю словил ещё в тринадцатом, под Дрезденом. Думал уж всё, отберут мне ногу, ведь большая, ружейная пуля. Кость раздроблена. Но пожалел меня доктор. Собрал по кусочкам. Но ходить мне с тех пор тяжело. Почему и перешёл в гусары из егерей. На коне как-то легче. Кстати, что же нам делать с лошадьми?

— Да ничего, — пожал плечами Пушкин, — здесь и оставим, а из сельца пошлём мужиков.

— Ваша правда. Ну что же, пойдёмте?

— Если вас нога беспокоит, то право же, Пётр Романович, оставайтесь здесь, я и один дойду скоро, а там помощь вам вышлю.

— Нет, нет, нет, не уговаривайте меня, не останусь. Вдруг мерзавец как раз в Кистенёвке этой? Хочу ему в глаза посмотреть, да ребра пересчитать. А нога уж потерпит ради такого удовольствия.