Если бы Пушкин Александр Сергеевич мог окинуть взором все улицы и улочки столицы, то тотчас непременно изумился бы, обнаружив несколько десятков странных лавок с надписью «Шаурма и точка», в которых сновали мужики из его деревень и предлагали петербуржцам неведомое ранее угощение, сразу получившее повышенный спрос. И что на вывесках тоже присутствуют его инициалы и фамилия.

Нева достаточно замёрзла и от Благовещенского моста до Литейного была заполнена гуляющими людьми, развлекающимися аттракционами и балаганами, среди которых тоже были неведомые ранее предложения веселья и не обошлось без участия скромного управляющего болдинским имением.

Этого поэт ещё не знал, поскольку находился в куда более интересном месте — ожидая начала кулачных боев у моста Александра Невского. Среди участников был Степан с целой бригадой кистенёвцев, полторы дюжины которых сейчас разминалось на краю импровизированной фаланги нижегородцев. Противник состоял из ярославцев и давних недругов — тамбовцев, крайне упрямых по характеру и не сдающихся мужиков.

Пушкин бился об заклад за своих против аж трёх первогильдейских купцов из Ярославля, и заклад был отнюдь не мал. Хмельные уже с утра купцы выложили по пять тысяч каждый, объявив, что держат пари против любого, кто рискнёт той же суммой, и Александр, раззадоренный новостью (для него это была новость) об участии кистенёвцев, принял вызов. По совету Степана, надо признать. Теперь он с нетерпением ждал, чем окончится дело, нервно постукивая тростью о лёд. Ставка немалая, но не она так будоражила кровь, а чувство, известное любому барину, когда кто-то «из своих» состязается с кем-то из чужих.

Едва две толпы (в каждой — человек по двести) полуголых детинушек бросились друг на друга, он едва не устремился за ними.

Степановы парни бились крепко, их первый натиск вышел особенно удачным, разом продавив тех, кто бежал им навстречу. Сам Степан так и вовсе поражал сноровкой, сбивая с ног одного за другим. Пушкин почувствовал удачу. Хотелось кричать что-то ободряющее, подстёгивающее, но поэт только стискивал крепче зубы и мысленно «держал кулаки».

Бьющиеся мужики смешались, но опытный взгляд видел, что нет в том хаоса. После первого столкновения грудь в грудь бойцы норовили наскакивать по двое или трое на одного, стоило кому зазеваться. Теряющие равновесие считались проигравшими и, если могли, отползали в сторону, ожидая, чем всё закончится. Державшиеся на ногах постепенно украшались брызгами крови, своей и чужой, сбивали кулаки и теряли зубы.

Степан вёл свою команду с фланга, где они одержали победу, в центр общей свалки. Опьяняющая прелесть бешенства захватила его. Он был счастлив. Сейчас не нужно было сдерживаться, и он выплёскивал всё, что накопилось за годы неустанного самоконтроля. Пусть его нельзя было назвать непобедимым кулачником, но выручало отсутствие у местных привычки уворачиваться, многие считали подобное подлым приёмом, недостойным. «Ловкачей» не любили, презирали за мелкость души. Степану было абсолютно плевать на восприятие себя в этом ключе — скорее, он даже стремился утвердить среди крестьян именно такое. И оставаться без зубов тоже не хотел.