Так или иначе, победа была одержана, когда последних противников сбили с ног, и победители под радостные крики своих ранее выбывших вскинули руки.

Пушкин прочувствовал схватку столь остро, что можно было подумать, будто участвовал сам. Раскрасневшийся, с блуждающей улыбкой, слегка пошатываясь, поэт побладарил своих кистеневцев, наградил двадцатью рублями «на водку», поздравил Степана, и, взяв того за руку, повёл к купцам за выигрышем. Те было заартачились, напирая как раз на нечестность «ловкача», свалившего многих сильных противников, но Стёпа предложил им всем выйти против него по очереди, уверяя, что не станет уворачиваться, и купцы передумали спорить. Вместо этого они предложили другое пари.

— Вот что, ловкач, — заявил самый дородный из них, с длинной окладистой бородой и недобрыми глазами, — слово есть слово. Но вот другое пари, — повернулся он уже к Пушкину, — одолеет человека нашего честно, без хитростей, холоп твой, и мы ещё столько же не пожалеем. А одолеет наш — вернёте деньги. Каково?

Пушкин, отнюдь не считавший, что «холоп» действовал нечестно, хотел возразить и поставить на место зарывающегося купчину, как Степан уже выпалил:

— Согласен.

— Слово сказано! — поспешно ухватился купец. — Согласны, ваше благородие?

Александру ничего не оставалось, как согласиться.

— Ты что творишь? — зашипел он на Степана, отведя того в сторону. — Да они сейчас громилу двухсаженного выставят.

— Пусть, — беспечно отвечал тот, — зато повеселимся, барин. Ишь, что удумали! Уворачиваться — грех! А впятером на одного напрыгивать не грех, значит.

Купцы не подвели, предложив в поединщики огромного дюжего парня ростом на голову выше Степана. Тот, если и смутился, вида не подал.

— Не переживайте так, барин, — заметил он хмурящемуся Пушкину, сплевывая на снег — ещё поглядим. Чем больше шкаф, тем громче падает, как говорят у нас в Нижегородчине.

Бросили жребий. Первый удар достался Степану. Он же оказался и последний. Здоровый парень рухнул в глубокий нокаут, к огромному разочарованию поспешно ретировавшихся купцов.

— Вот так вот, — подвёл итоги Степан, — всего выходит тридцать тысяч как с куста. Неплохо, да, Александр Сергеевич?

Пушкин, однако, отказался брать себе деньги за поединок, почти насильно всучив их «холопу».

— Стенка на стенку ещё ладно, да и не ставил бы я без твоих уговоров, — объяснил он своё решение, — так много, во всяком случае. А вот второй раз — это полностью твоё.

— Но, Александр Сергеевич, — возразил тот в ответ, — уступи я, платить пришлось бы вам.

— Ну и что?

— Потеряли бы вы, а приобрёл я? Нелогично.