Одиннадцать и три четверти дюйма. Внешний край глубже внутреннего на четверть дюйма.

Потом позвонил Николь. В Вашингтоне стояла половина второго ночи, она сняла трубку после первого гудка.

Утром я приехал на плотину к восьми.

Солнце уже поднялось над аризонской стеной, белый бетон бил в глаза так, что пришлось щуриться. Воздух стоял чистый и прохладный, градусов пятьдесят пять, но чувствовалось, как он греется с каждой минутой.

По гребню шло шоссе. По нему уже ползли машины.

Грузовики, легковые с калифорнийскими номерами, туристский автобус. Люди останавливались у парапета, фотографировали, перегибались через ограждение и смотрели вниз, на глубину в восемьсот футов.

У невадского портала стояли две бронзовые фигуры на постаменте, крылатые, футов тридцати высотой, с поднятыми вверх руками, черные от патины. Перед ними в мощении лежал бронзовый круг с картой звездного неба.

Я остановился и посмотрел, что это. Мимо шел Осгуд с папкой.

— Терраццо с картой неба, — сказал он, проследив мой взгляд. — Скульптор придумал. Положил на пол расположение звезд на день, когда плотину открывали, тридцатое сентября тридцать пятого. Говорил, что через тысячи лет, когда никаких записей не останется, по этой карте можно будет вычислить дату с точностью до дня.

— Он рассчитывал на тысячи лет?

— Тут все мыслили такими категориями, — ответил Осгуд. — Такое было время.

Кабинет Ван Дорна помещался в административном корпусе, на верхнем этаже, в торце.

Секретарши у него не было, все-таки он просто консультант, а не штатный начальник. Дверь стояла приоткрытой. Я постучал о косяк.

— Входите, — сказал голос изнутри.

Комната оказалась угловой, с двумя окнами, оба выходили на восток и на север, на водохранилище.

Вид открывался такой, что я задержался в дверях.

Озеро Мид лежало внизу и уходило вдаль между рыжими хребтами, синее, гладкое, огромное, с бухтами и заливами, вдающимися в пустыню. По берегам шла широкая белая полоса, футов в сто, известковый налет, оставленный водой раньше. За озером до горизонта тянулись слоистые горы, красные и серые, с плоскими вершинами.

Ван Дорн сидел за столом спиной к окнам. Тяжелый, дубовый стол тридцатых годов.

На нем стояли лампа с зеленым абажуром, письменный прибор, пепельница и стопка бумаг под пресс-папье.

По стенам висели фотографии в рамах. Я успел разглядеть их, пока шел к столу.

Котлован, черный и голый, с людьми-муравьями внизу. Бетонные блоки, стоящие столбами разной высоты, как срезанный город.

Эстакада с бадьей на тросах над пропастью. Групповой снимок инженеров в белых рубашках и шляпах, у всех рукава закатаны. Церемония открытия, трибуна, флаги, толпа.