от моих рук, жрал и никак не мог насытиться. «Ну что вы скажете? – почти без сил подумала я, раскидывая руки в стороны и расплавляя лунную ночь, болота и голоса русалок. – Что я сама его вызвала и сама уничтожила? Что я…» Повеяло свежим ветром. Послышались далекие голоса – обычные, человеческие. Меня бросило на мостовую и поволокло куда-то прочь по камням. И все померкло. * * * – Не спать! Бургомистров телохранитель, по совместительству мой страж, тот еще громила, легонько толкнул меня по затылку кончиками пальцев. Вроде бы не больно, но когда уже третьи сутки не дают спать и, стоит закемарить, ударяют вот так, то голова превращается в бомбу, начиненную болью. – Не спать! Я заскулила. Это были пока даже не пытки – так, разминка. Считалось, что лишение сна не даст ведьме колдовать, но я и так не смогла бы этого сделать в тюрьме: здесь каждый камень, каждая дощечка были исчерчены иероглифами старинных заклинаний, которые были похожи на кирпичи на моей спине, что пригибали к земле и не позволяли выпрямиться. После того как прозрачная простыня от земли до неба сгорела, выяснилось, что погибло пятнадцать человек. Жители Ханибрука осаждали городскую тюрьму, требуя отдать меня им в руки и обойтись без суда и следствия, но наше королевство, мать его так, было все-таки правовым государством, и меня не могли убить, не обставив мою смерть достаточными церемониями. На допросах я пыталась оправдаться. Приехал Магуро, хмурый и раздосадованный: было ясно, что вся эта история выйдет ему боком. Я говорила о том, что не имею ни малейшего отношения к монстру, что бежала к нему для того, чтобы попытаться остановить, но он не верил. – Какие у меня причины так поступать? – не выдержала я. – Какие мотивы? Я жила тихо и мирно, я никогда не попадала ни в какие неприятности! Зачем? – Затем, что волк не может не резать овец, такова его природа, – со вздохом ответил Магуро и, закрыв папку с моим делом, поднялся из-за стола. – Эта тварь – дело рук ведьмы. А других ведьм, кроме тебя, здесь нет. Значит, кто во всем виноват? Кто погубил пятнадцать горожан? Когда он так сказал, в моей душе что-то разорвалось. Пустота, которая на меня нахлынула, была густой и непроницаемой. Не оправдаться. Никому ничего не доказать. И добрые горожане, которые так нахваливали мои черничные кексы, придут, чтобы подложить хворост к моему костру. Оставалось только заплакать. Но я не стала: то же самое упрямство, которое не позволяло Саброре ходить с тростью, окутало и меня. Незачем радовать палачей видом своих