И если бы не Илюха, я бы прогнулся под того типа… Но Илья, прилетев на финальное подписание договора, удивил не только меня, но всех вокруг.

Ему хватило обеда, чтобы понять, кто перед ним находится.

— Мы передумали. Сделки с этим человеком не будет.

Слова моего старшего товарища прогремели в офисе как гром среди ясного неба. И пока все приходили в себя, Илья покинул переговорную.

Шумиха тогда поднялась изрядная, но глубоко внутри я почувствовал облегчение. Заключать договор с тем человеком было… мерзко.

А потом я получил важнейший урок в своей жизни.

— Запомни, Макс, — сказал Илюха, когда мы остались одни. — Бизнес — это люди. Видишь, что человек — говно, проходи мимо.

— Но сделка… Десять миллионов!

— Человек-говно втянет тебя в такую историю, что ещё должен останешься. К тому же вокруг нас уйма возможностей. Достаточно просто посмотреть перед собой.

И он кивнул на секретаря того офисного садиста.

— Неэтично же?

— Неэтично, — согласился Илья. — Но я пообщался с гендиром этой конторы, и так тебе скажу, ещё немного, и они разорятся. Компания неплохая, а вот люди — говно.

— А он? — я кивнул на секретаря.

— Вот сейчас и узнаем.

Оказалось, что секретарь терпит все выходки своего начальника только из-за беременной жены и ипотеки. И он с радостью принял наше предложение о сотрудничестве. Более того, ещё увёл за собой с десяток сотрудников.

В Москве появилась новая контора, мы сэкономили на логистике, а тот офисный садист в конечном счёте остался без работы.

К чему я всё это вспомнил? Да к тому, что сегодня я сам выступил в роли садиста…

— Давай, Макс, не отвлекайся на его вопли!

Процесс создания золотого голема ничуть не походил на големизацию Галицина. Во-первых, это было намного дольше, а во-вторых, в десятки раз больнее. По крайней мере, Поль орал, как резанный.

Но хуже всего было то, что… ему это нравилось!

— Я чувствую правую руку! — орал лич. — О, да! Давай, Макс! Не забудь про пальцы! Я должен чувствовать каждый ноготок!

Я же, отливая из золота его тело, не только слышал этот безостановочный ор, но ещё и ощущал эмоции Поля.

Ему было дико больно, и в то же самое время его разрывало от радости… Умом я понимал, что лич радуется вернувшимся ощущениям, но ментально ничего не мог с собой поделать — лич вёл себя, как чёртов мазохист.

Но хуже всего, что этот эмоционально-акустический фон накладывался на мою работу.

Ведь я не просто отливал золотую структуру, я влиял на качество золота, и мне это… нравилось. Кости я сделал плотнее, на нервы пустил тончайшие золотые нити, в роли условного мяса выступило пористое золото.