— Ну, за лист. Слушай, какая разница, как назвать! — возмутился Федя, которому не дали спокойно посчитать деньги в чужом кармане.

— Это за авторский лист, — поправил его Катков. — Условная издательская единица, в нем сорок тысяч знаков, вроде.

— А-а… — немного разочарованно протянул Федя, будто сам намеревался в ближайшем будущем писать книги и зарабатывать. — Я-то думал, за листочек, а в книге пять сотен таких…

— Ближе к делу, Федор, — подстегнул его Горохов. — Ты не бухгалтерия, чтобы чужие деньги считать.

— Я это к тому, что Светлицкий, фактически, лишил Ковригина заработка и уничтожил его как писателя, убрав из сообщества. И мы о таком не знали. Чем не мотив⁈ Он мог убивать по сюжетам книг своего врага, чтобы его подставить. Но мы не повелись на его правила, сделали вид, что не уловили серийность и связь с книгами Светлицкого. И тогда — тогда он решил убрать мэтра руками Ибрагимова.

— Интересная версия… — Никита Егорович сосредоточенно что-то черкал на листочке, будто записывал за Погодиным, но приглядевшись, я увидел лишь палку-палку-огуречик. Шеф размышлял, а его рука с карандашом жила отдельной жизнью.

— Верно все рассчитал! — продолжал продвигать свои мысли Федя. — Ибрагимов убивает Светлицкого, мы начинаем вникать в это преступление, находим связь его романов с сюжетами убийств — и вешаем их на него посмертно. Светлицкий мертв и навеки опозорен.

Он хлопнул ладонью о ладонь, мол, дело-то верное было.

— Слишком кровожадный у тебя получается писатель Ковригин, — Горохов закончил рисовать и теперь грыз кончик карандаша, скептически щурясь на Федю. — Одно дело, работы лишиться, другое — людей убивать. Как-то натянуто получается…

— Это еще не все, — Погодин похлопал по принесенной им рукописи. — Вот почитайте рассказ Ковригина, который по некоторым причинам нигде не напечатали…

Шеф взял в руки машинописные листочки и принялся читать вслух. В рассказе, который назывался «Жизнь и смерть большого человека», говорилось о некоем чиновнике, который брал взятки. Все бы ничего. Вот только звали главного героя — Темницкий Всеволод Христофорович.

— Прямой намек на нашего Всеволода Харитоновича, — озадаченно покачал головой шеф. — Собственно говоря, почти кляуза.

— Вот! — поднял указательный палец Федя. — Он про него рассказ накатал, почище крокодиловского фельетона, явно намеревался репутацию подмочить, там дальше почитайте… В нем говорится, что главный герой был мерзкий человечишка. Хуже спекулянта.

— Ну и что? Подумаешь, имя похоже, — продолжал гнуть позицию скептика Горохов. — Наш писатель не взяточник, как это к нему относится?