женского горя, которым можно было управлять людьми.Просто заплакала.Сольвей сидела неподвижно.Не бросилась к ней.Не утешила.Но и не отвернулась.Лада решила, что это честно.Прощение не обязано быть быстрым, чтобы быть настоящим.Кайран наконец сказал:— Ты не останешься хозяйкой дома.Эйвора опустила руку.— Понимаю.— Ты не будешь заниматься письмами, слугами, счетами, Сольвей или семейными решениями.— Да.— Но я не отправлю тебя в тюрьму до решения совета.Сольвей резко посмотрела на брата.Кайран продолжил:— Ты будешь жить в восточном крыле под ограничением. Без переписки без проверки. Без права принимать гостей. Все показания ты дашь письменно и перед свидетелями. Дальше северный совет решит, насколько твоё молчание было преступлением.Эйвора кивнула.— Справедливо.Сольвей тихо сказала:— Я буду приходить.Эйвора закрыла глаза.Лада увидела, как дрогнули её губы.— Если захочешь.— Я хочу знать маму. Настоящую. И себя до того, как стала удобной.— Я расскажу.— Если соврёте, я узнаю.Эйвора слабо улыбнулась.— Да. Теперь узнаешь.Сольвей встала.Подошла к Ладе.Не к тётке.К Ладе.И вдруг обняла её.Крепко.Неловко.Так, будто не очень умела, но очень старалась.Лада замерла.Потом осторожно обняла в ответ.— Спасибо, — прошептала Сольвей.— Не за что.— Есть за что.— Тогда потом отработаешь. Списки семей сами себя не составят.Девушка всхлипнула и засмеялась.— Ужасная женщина.— Эффективная.— Да.Кайран смотрел на них.И в его взгляде было столько тепла, что Лада быстро отвернулась.Потому что нельзя же посреди семейной драмы таять как масло на горячей сковороде.Совершенно непрофессионально.Поздно ночью, когда дом наконец притих, Лада снова оказалась на кухне.Разумеется.Где ещё должен быть человек, переживший суд, признания, семейные катастрофы и подозрительно тёплые мысли о возможном ребёнке?Только на кухне.Хельга сидела у печи и резала тесто на полосы.— Опять есть хотите?— Нет.Кухарка подняла глаза.— Врёте плохо.— Учусь у Кайрана.— Он тоже плохо.— Вот видите.Хельга встала, достала из печи маленький пирог, поставила перед ней.— Яблочный?— С ягодами.— Вы волшебница.— Я усталая женщина с печью. Это сильнее.Лада села.Некоторое время они молчали.Хорошая кухня умела молчать лучше любой часовни.В ней не требовалось делать вид, что ты выше человеческого.Здесь можно было быть голодной, злой, испуганной, влюблённой, беременной или не беременной, живой — и всё равно тебе ставили тарелку.— Хельга.— Что?— Если это всё-таки...Она не договорила.Хельга тоже не стала делать вид, что не поняла.— Рано знать.—