Отец буквально расцвел от этих слов. Было видно, как глубоко внутри него теплится надежда вернуть сына на лед, поближе к хоккею.

— Ладно, катайся так. Минут тридцать-сорок у тебя точно есть в запасе, пока следующая группа пацанов не подойдет. Давай, обживайся.

— Спасибо.

Я глубоко вздохнул и ступил на лед. Примитивные штампованные лезвия старых коньков коснулись замерзшей поверхности. Я сделал аккуратное, пробное отталкивание и покатил вперед. Но иллюзия превосходства растаяла в ту же секунду. Тело слушалось из рук вон плохо — оно казалось абсолютно чужим, жестким и деревянным. В моей взрослой памяти яркими вспышками сидели сотни сложнейших программ, музыкальных композиций и биомеханических схем прыжков будущего, но мышцы четырнадцатилетнего гимнаста просто не понимали этих команд.

Вдобавок под ногами отчетливо ощущались скрытые неровности и бугры. Лед на открытом читинском катке в пятьдесят втором году был далеко не пекинским: грязно-белый, скорее даже серый, крошащийся от ударов и излишне мягкий. Сцепление примитивных лезвий с такой поверхностью было вялым, непредсказуемым. Решив заложить крутой вираж и остановиться, я резко затормозил боком — и едва не растянулся во весь рост, комично замахав руками, словно испуганная бабочка крыльями. С огромным трудом, поймав баланс в последний момент, я все-таки устоял на ногах.

Иван Петрович, стоявший у бортика, удивленно и с явной тревогой смотрел на сына. Так неуклюже Влад ездил разве что года в пять, когда только-только учился держаться на коньках.

В этот момент сзади к отцу неслышно подошла Мария Николаевна — статная, строго одетая женщина, вокруг которой в Чите как раз объединялись немногочисленные пока любители фигурного катания.

— Иван Петрович, здравствуйте, — негромко произнесла она, кутаясь в пуховый платок. — А что это у тебя Влад сегодня чудит? Катается, прости господи, будто первый раз на коньки встал.

— Здравствуй, Мария, — тяжело вздохнул отец, не сводя с меня хмурого взгляда. — Может, слышала уже… Сорвался он с перекладины в школе, сильно затылком приложился. Пять дней в госпитале без памяти лежал. Наверное, координация нарушилась после такого удара. Вот попросился на лед, упрямый… А я теперь и сам не знаю, надо ли было вообще разрешать. Похоже, поторопились мы.

А тем временем на другом конце площадки, вдали от их разговоров, я медленно опустился на одно колено прямо посреди серого крошащегося льда. Наплевав на то, как это выглядит со стороны, я бережно положил обе ладони на холодную, шершавую поверхность и тихонько прошептал, здороваясь со льдом как со старым, преданным другом: