За мной же каждое утро, ровно в девять часов, к парадному входу гостиницы бесшумно и пунктуально подкатывал блестящий штабной автомобиль. Меня увозили прямиком на тренировочную базу к хоккеистам ВВС Московского военного округа. Лёд в Марьиной Роще ещё только готовился принять команду — на оборонных заводах Берии в строжайшем секрете по моим чертежам уже дособирали первые экспериментальные холодильные установки для манежа. А пока легендарный Всеволод Бобров и его орлы изнывали от нетерпения на «земле», до седьмого пота гоняя по залам ОФП и ожидая, когда сибирский кудесник выдаст им тактические схемы и покажет ту самую обещанную запредельную физику движений грядущего века.
Вот там, на закрытом экспериментальном льду, у нас развернулось самое настоящее, первобытное пекло. Я, Всеволод Бобров, Григорий Мкртичян и Евгений Бабич орали друг на друга до хрипоты, так, что вековая штукатурка со старых сводов манежа натурально сыпалась на ледовое покрытие. Мы до хрипоты чертили схемы, ломали карандаши и клюшки. При этом Василий Сталин, получая от этого яростного ледового зрелища колоссальное, ни с чем не сравнимое удовольствие, частенько по несколько раз в день срывался со строгой штабной службы. Генерал прилетал на базу без предупреждения, чтобы лично посмотреть на наш бурный тактический цирк и от души, громогласно посмеяться над тем, как четырнадцатилетний забайкальский пацан строит наглухо зажатых в старые рамки признанных мастеров советского спорта.
Огромным, просто величайшим и неоценимым плюсом всей этой истории было то, что Сева Бобров в этой реальности был абсолютно, стопроцентно здоров. Старые фронтовые травмы и нещадно избитые в былых футбольных и хоккейных баталиях колени, конечно, периодически напоминали о себе противным, тягучим нытьём, когда сырая московская осень пробирала до костей — куда более едкая, чем наш сухой забайкальский мороз. Но в отличие от моей прежней, оригинальной исторической ветки, здесь не было той страшной, роковой травмы, которая в будущем навсегда сломает карьеру великому нападающему. Сева был в идеальной, звенящей боевой форме, голодный до больших побед и готовый рвать любого соперника.
Советские хоккейные «старики» поначалу зло, высокомерно и яростно спорили со мной у тактической доски, авторитетно заявляя на весь манеж, что я — зелёный провинциальный профан, а все мои тактические начинания, канадские чертежи геометрии захода и жёсткие требования к новой динамике шага не стоят и выеденного яйца. Но стоило нам тут же, без долгих разговоров, на практике обкатать на ледовом зеркале тот или иной предложенный мной вариант скоростного прохода, силового прессинга или веерной расстановки в чужой зоне, как все глупые вопросы отпадали сами собой. Проглотив уязвлённую профессиональную обиду, матёрые мастера на пару секунд затихали, ошарашено переглядываясь, а затем споры с новой, утроенной силой начинали кипеть уже по следующему инновационному пункту моей тетради.