Иосиф Виссарионович на секунду окаменел. Его пальцы так сильно сжали черенок трубки, что побелели суставы. Он резко повернул голову к замершему министру:

— Лаврентий… Немедленно верни Власика на место. Прямо завтра. Освободи, верни все полномочия и обеспечь мою личную безопасность. А с остальными нашими «друзьями» мы потихоньку разберёмся сами. — Вождь снова перевёл взгляд на меня: — Как, ты говоришь, тебя звали в твоей прошлой, взрослой жизни?

— Владимир Эрастович, — твёрдо ответил я.

— Хорошо. Будешь для нас отныне — товарищ Володя. Думаю, на сегодня мы наш ночной консилиум будем закругляться. Нам с Лаврентием нужно вдвоём очень крепко подумать, как теперь будет лучше поступить. Но вот тебе напоследок ещё один вопрос, парень: а сам-то ты чего во всей этой истории для себя хочешь? Какая твоя личная цель?

Я поудобнее перехватил чехол с гитарой, поднялся со своего места и спокойно, с законной гордостью опытного тренера-деспота из будущего посмотрел на них двоих:

— Товарищ Сталин, я в своём прежнем мире всю свою жизнь без остатка посвятил прозрачному холодному льду и фигурному катанию. И сейчас, в этом теле, я хочу лишь одного: чтобы советские фигуристы и хоккеисты стали безоговорочно самыми лучшими на этой планете. Разрешите мне просто накатать сборную Союза и на глазах у всего мира официально надрать задницы заносчивым капиталистам.

Сталин на секунду опешил от такой залихватской спортивной наглости, а затем его усы дрогнули, и он впервые за ночь искренне, раскатисто расхохотался:

— Слышишь, Лаврентий? Он не просит у меня чинов, дач или министерских портфелей. Мальчик просто хочет с треском надрать задницы американцам и канадцам на льду! Как думаешь, Павлович, разрешить ему такую малость?

Берия молчал, замерев на своём стуле и пристально, сквозь стёкла круглого пенсне всматриваясь в моё лицо. В его глазах отражался целый вихрь лихорадочных мыслей.

— Что ты молчишь, Лаврентий? — Сталин с лёгким прищуром посмотрел на соратника. — Что, страшно тебе стало?

Лаврентий Павлович шумно, тяжело прокашлялся и хрипло выдавил, честно признавая своё поражение:

— Страшно, Коба… Очень страшно, когда тебе вот так запросто, посреди ночи, называют конкретные даты и поимённо перечисляют твоих будущих убийц.

— Ничего не бойся, — Сталин веско хлопнул ладонью по столу, и его голос снова налился прежней свинцовой, маршальской силой. — Теперь мы всё полностью поменяем. Всю историю перепишем. Ведь не напрасно же этого читинского чертяку к нам сюда из будущего забросило! Всё, на сегодня аудиенция окончена. Всем спать. А там, на свежую голову, мы всё решим. Абсолютно всё и абсолютно всем вспомним. И вовремя напомним!