— Не спеши, касатик. Потихоньку давай, маленькими глоточками пей.

Затем она резко развернулась к притихшим карточникам, и её грозный бас снова заставил зазвенеть оконные стекла:

— Что же вы за люди-то такие, а? Ясно же вам говорил доктор: не трогать малого! А вы своими загребущими руками сразу хватаете всё, лезете, куда не просят! Вот Пантелеймон Иннокентьевич на обход придёт, я ему всё до единого слова расскажу. Попляшите вы у меня тогда, голубчики! Вмиг из палаты на мороз вылетите!

Было отчетливо видно, как мои соседи по палате заметно побледнели при упоминании грозного доктора, а древний дед даже строго, с обидой посмотрел на медсестру из-под кустистых бровей:

— Ивановна, ты чего это лихое надумала? Парень же попить попросил, чисто по-человечески, вот мы и решили помочь. Зачем Иннокентьевича беспокоить лишний раз по пустякам? У него и так работы выше крыши.

Ивановна, молча дождавшись, пока я осушу стакан до самого дна, строго показала рыжему глазами на стеклянный графин. Тот всё понял без слов, мгновенно подскочил и снова наполнил стакан до краев. Я благодарно кивнул мужчине и опять прильнул губами к прохладному стеклу. Жизнь окончательно возвращалась в затекшее тело.

Когда я допил вторую порцию, медсестра еще раз внимательно, по-хозяйски оглядела притихших мужчин.

— Так, шулеры, всё! Живо все по своим койкам, карты припрятать! Пойду я за доктором. Пантелеймон Иннокентьевич строго-настрого приказал: как только малец очнется, сразу же бежать за ним, в любую минуту дня и ночи.

С этими словами она развернулась и величественно выплыла из палаты, словно пава.

Оставшись в относительной тишине, я принялся внимательно осматривать место своего временного заключения. Палата представляла собой комнату самых средних размеров: шесть стандартных железных кроватей с панцирными сетками, возле каждой из которых теснилось по обшарпанной деревянной тумбочке. Одно узкое, высокое окно, простой стол посередине и пара колченогих стульев. Стены и высокий потолок были густо побелены известью, которая от времени пошла глубокими, причудливыми трещинами. Пол — обычный, дощатый, покрашенный въевшейся в дерево грязновато-бордовой краской. А под самым потолком, на засиженном мухами витом шнуре, сиротливо покачивалась одинокая, голая лампочка Ильича.

Но была одна очень важная деталь, которую я, как опытный тренер, подметил мгновенно. Моя кровать существенно отличалась от остальных. У всех моих соседей матрасы глубоко провисали под весом тел, превращая постели в неудобные гамаки. Под моим же матрасом лежал абсолютно жесткий, ровный деревянный щит — классическое медицинское предписание при тяжелых травмах шеи и подозрении на повреждение позвоночника. Значит, приложился я на той злополучной перекладине действительно на совесть.