Ррык там, за стеклом, не пошевелился. Только медленно, тяжело опустил и поднял огромную голову. Я понял и отнял ладонь от стекла.

В ангар, к правительственному борту, меня привезли уже днем.

До этого я расставил духов. Лев оставался стеречь мать и быть последним рубежом, Айла помогала ему. Ворон и Шипа оставались у Серебряного, искать остаточные ментальные следы, по которым только и можно было идти за Радуловым.

А со мной через полмира летел один Фырк, и бурундук, едва услышав про Китай, забыл обо всех имперских делах разом.

— Утка по-пекински, — мечтательно бормотал он, потирая лапки и устраиваясь у меня за пазухой. — хрустящая, с тонкими блинчиками. Двуногий, ты хоть представляешь, что они там готовят. Ради одного этого стоило тащиться в такую даль. Считай, я еду исключительно по гастрономической надобности, а твои близнецы так, по ходу дела.

У самого трапа нас провожал Серебряный.

Магистр Канцелярии стоял, сунув руки в карманы пальто, и смотрел на разгорающийся рассвет. Когда я подошёл, он не сразу заговорил, сперва вытащил папиросу, прикурил, затянулся.

— Разумовский, — сказал он негромко, глядя мимо меня, куда-то в светлеющее небо. — Дам вам один совет на дорогу. Бесплатно, хоть мы с вами и не друзья. Не верьте там никому. Ни единому слову, ни единой улыбке. И меньше всего верьте их великому профессору Чену.

— С чего вдруг такая забота? — спросил я.

— А вы подумайте сами на досуге, — он наконец повернул ко мне голову, и в его холодных глазах я не увидел игры, — Подумайте, отчего этот полубог так отчаянно искал именно вас. Я ведь навел справки, работа такая. За последний месяц на этих девочек уже посмотрели трое. Лучшие бригады планеты. Немцы из Гейдельберга. Израильтяне. Швейцарцы из Женевы. Все трое — светила, каких поискать. И знаете, что любопытно? Все трое съездили в Пекин, поглядели на принцесс вблизи, а потом в тот же день собрали чемоданы и улетели домой. Молча. Ни один не взялся, — он стряхнул пепел. — Вот и весь мой совет. Подумайте над этим в полёте, Разумовский. Времени у вас будет вдоволь.

Он коротко кивнул мне, развернулся и пошёл прочь, оставив меня с этой занозой у трапа самолета.

Роскошный салон имперского борта проглотил нас. Вскоре самолёт оторвался от земли, и Москва поплыла внизу, тая в утренней дымке.

Фырк выбрался из-за пазухи, перетёк на откидной столик и тут же отыскал там вазочку с орехами, принесенную расторопной обслугой. Он грыз кешью, щёлкал скорлупой и развлекал меня тем, что вслух прикидывал, каковы из себя китайские духи.

— Наверняка мелкие, — рассуждал он с набитым ртом. — Местные духи всегда мельче приезжих, заморыши. То ли дело я, отъевшийся, представительный. Выйду к ним — они меня за местное божество примут, вот увидишь.