По эту сторону стекла все молчали. Шаповалов смотрел на эту женщину за стеклом, на её каменное лицо и её руку, так и лежавшую на животе, и что-то тяжёлое и уважительное проступало в его собственном лице.
— Цефтриаксон однократно, ты его получила, повтора не требуется, — сказал он, взяв трубку. — Мазок взят вчера в двадцать три часа, результат завтра. Окно считаем по максимуму, десять суток от первого контакта. Алину ночью веду я лично. Ещё вопросы, коллега?
— Пока нет, — сказала Ника. — Спасибо, что честно. И вот ещё что. Илье про это не писать. Если кто-то из вас проговорится, будете иметь дело со мной, а я, в отличие от Игоря Степановича, злопамятная.
Она повесила трубку, не дожидаясь ответа, и пошла к Алине, поправлять сползшее одеяло.
Шаповалов медленно повернул голову к Лене. Семён внутренне подобрался, ожидая разноса, потому что приказа говорить диагноз никто не отдавал, и по всем правилам тот должен был сейчас снять с Лены стружку.
Шаповалов смотрел на неё долго. Потом хмыкнул, и морщины на его лице перестроились из грозных в усталые.
— Ладно, — сказал он. — Может, так и надо было,
Вечерний замер температуры Семён смотрел от стекла, уже в одиночку, отправив Лену спать.
Медсестра в костюме шла по палате от кровати к кровати с бесконтактным термометром, и ритуал этот за сутки стал таким же привычным, как кварцевание. У Алины табло показало тридцать девять и одну, жар держался, не отступая, и медсестра поправила ей капельницу, что-то записала.
Потом она подошла к Нике.
Ника сидела на кровати, скрестив ноги, с книгой на коленях, и лоб под термометр подставила не глядя, с раздраженно-усталым лицом, которому этот цирк надоел ещё утром. Прибор пискнул. Медсестра посмотрела на табло.
И замерла.
Семён увидел это через стекло, через весь коридор, белая фигура застыла с поднятой рукой, потом встряхнула прибор, поднесла снова, к самому лбу, и Ника, почуяв заминку, оторвалась от книги.
Она отобрала термометр движением фельдшера, который не привык, чтобы приборы читали за него, развернула табло к себе и посмотрела.
На табло горели цифры: тридцать семь и четыре.
Глава 8
Ночь я провёл над пленками, и к третьему часу мне стало по-настоящему холодно.
Холод шёл не от окна. Во дворце было тепло, есть выводы, от которых тело стынет раньше головы. Я разложил старые снимки под лампой, водил пальцем по руслу воротной вены и проговаривал логику вслух, вполголоса, потому что держать её в черепе молча оказалось выше моих сил. Проговоренное вслух перестаёт быть кошмаром и становится условием задачи.