Глава 13
К мойке оперблока я встал в семь двадцать, щётка по предплечьям заходила сама, по вбитому кругу, пальцы, межпальцевые промежутки, тыл кисти, запястье. Браслет Лукумонов пришлось оставить, под перчатку он не лез, и его забрал Филипп, во внутренний карман, к дипломатическому паспорту. В операционную он шёл с нами, переводчиком.
Запястье тут же показалось голым.
— Двуногий, — Фырк сидел на бортике мойки, невидимый для двух китайских санитаров, и следил за щёткой. — Уговор помнишь? Я вам сегодня ныряю на весь день. А вечером утка. Целая. И чтобы кожица хрустела, я слышал, как она хрустит.
— Будет утка, — сказал я.
— И блинчики к ней. Тонкие.
— И блинчики.
Он удовлетворённо кивнул и пропал, ушёл сквозь кафель туда, где за двумя парами дверей уже лежали на столе сёстры.
Операционная была готова так, как готовят один раз за карьеру. Две наркозные станции у сдвоенного изголовья, два анестезиолога со своими помощниками, два монитора над ними, левый подписан именем Мэй, правый именем Лань.
Перфузионная стойка в углу, на всякий случай, которого я надеялся избежать. Столик сестры с раскладкой на четыре часа вперёд. У дальней стены, в стерильном халате поверх костюма, встал Филипп. Браслет лежал у него в кармане, переводил сегодня он, и никому другому в этом городе я бы такое не доверил.
И ещё в операционной стоял тот, кого не видел никто, кроме меня. Хранитель Пекина занимал собой полстены у окна, чёрно-белая гора вросла в кафель по плечи, и по его неподвижности я понимал, что дышать он сегодня будет вместе с нами.
Чен ждал меня у стола, справа, на месте первого ассистента. Мы встретились глазами поверх масок, он коротко наклонил голову, я ответил тем же. Всё, что можно было сказать друг другу, мы сказали на разборе, над снимками, за три часа до всего этого. Дальше говорили руки.
Сёстры лежали на спине, укрытые до подбородков, головы рядом на сдвоенных подголовниках. Девятнадцать лет они спали именно так, щека к щеке, и наркоз ничего в этой позе не изменил. Общий живот, обработанный до красноты, светился в прорези операционного белья, и посреди него бледной запятой лежал старый рубец, метка той ночи, когда над этой печенью уже стояли хирурги.
План я проговорил вслух, по этапам, для протокола и для людей, которым предстояло провести день у этого стола. Первый этап, доступ и ревизия. Второй, иссечение мёртвого и разметка. Третий, разделение печени с обработкой моста. Четвёртый, забор доли из массива Мэй с сосудистой ножкой. Пятый, пересадка доли Лань, анастомозы на её собственное русло. Филипп догонял меня на полфразы, и по лицам я видел, как этапы ложатся в головы, третий и четвёртый принимали молча, а на пятом кое-кто из бригады всё-таки поднимал глаза, все выучили план наизусть и всё равно не до конца в него верили.