Претензия у комиссии нашлась одна, и прозвучала она на второй день, устами старшего с портфелем: объявление карантина по особо опасной инфекции оказалось необоснованным, ресурсы задействованы, область поставлена на уши, кто принимал решение?

— Я принимал, — сказал Шаповалов, опередив Кобрук. Он сидел у стены и поднялся, заполнив собой полкабинета. — Я объявил карантин, я держал его неделю, и, доведись мне решать снова, я объявлю его снова, теми же словами и в те же сроки. У меня были две беременные с геморрагической сыпью и молниеносным течением. Если в такой ситуации лекарь думает про обоснованность, а не про роддом на соседнем этаже, гоните его из профессии. Пишите в акт, решение моё, ответственность моя. Что-то ещё?

Ещё у комиссии не нашлось.

Карантин сняли к вечеру второго дня, официально, актом, и красный контур начали разбирать, сняли шлюз, вывезли коробки с костюмами, отклеили с пола жёлтую ленту.

Грача выпустили из контура вместе со снятием карантина, чистым по всем анализам, и первым, кого он увидел за разобранным шлюзом, был отец.

Шаповалов стоял в коридоре, там, где неделю проходила жёлтая линия, и ждал. Они не виделись с той ночи, старик разговаривал с ним через стекло и трубку, коротко, по делу, о дозах и динамике, и ни разу ни о чём другом. Теперь стекла между ними не было.

— Живой, — констатировал Шаповалов, оглядев сына с головы до ног. — Худой только. Тебя там что, не кормили?

— Кормили, — сказал Грач. — Ника следила. У неё не забалуешь.

— Это да, — согласился Шаповалов.

Они пошли по коридору рядом, не касаясь друг друга, двое высоких сутуловатых мужчин, похожих со спины до неразличимости, и разговор их звучал как разговор о погоде. О тромбоцитах Гусевой. О сроках восстановления. О разборе, который готовит Тарасов. И только у самой лестницы Шаповалов остановился.

— Я тебе скажу одну вещь, — проговорил он, глядя не на сына, в окно, где над муромскими крышами стоял серый день. — Скажу один раз и повторять не буду. Ты в ту ночь через шлюз пошёл без защиты, наплевав на приказ, на протокол и собственную голову. По всем правилам я обязан бы дать тебе хорошую взбучку, — он помолчал. — Весь в мать. Та тоже всю жизнь сначала делает, потом думает. И всегда, зараза такая, оказывается права.

Грач стоял, не зная, куда девать руки. За тридцать с лишним лет отец сравнивал его со многими, с собой, с чужими сыновьями, с идеалом лекаря, которого не существовало. С матерью, впервые.

— Отоспись, — Шаповалов уже шагал вниз по лестнице. — Завтра в девять разбор, Тарасов тебя без ножа зарежет своими вопросами, будь готов. И это. Зайди к нам в воскресенье. Мать пироги затеяла, спрашивала про тебя.