— Вопросы, — сказал я. Вопросов не было. — Время. Начали.

Я провел широкий разрез, обходя старый рубец слева, по здоровой коже. Скальпель у меня в руке шёл ровно, кожа расходилась за лезвием, Чен следом промакивал и коагулировал точки, без команды, на опережение. Подкожная клетчатка, апоневроз, у сросшихся животов он перестроен, тяжи идут косо, я резал по слоям и вслух называл каждый, под запись и для двух бригад у изголовий.

В голове, глубже любых наушников, зазвучал голос Фырка.

— Я на месте, двуногий. Сижу над рекой, как договаривались. Докладываю. Река спокойная, берега держат. Та, что справа от меня, дышит ровно, сердце у неё стучит сильно, даже зло. У тихой сердечко жиже, трепыхается, но своим ходом. Пока всё, как ночью смотрели.

Мысленного ответа он не ждал, мы отработали этот порядок, он докладывает, я режу, вопросы задаю, когда нужны.

Брюшину я вскрывал осторожно, на зажимах, у таких пациентов под ней всё лежит иначе. Края развели, установили ранорасширитель, кольцо встало над животом, крючки легли, и операционное поле раскрылось во всю ширину, от рёберных дуг до общей на двоих пупочной области.

Чен работал точно. За два часа доступа он ни разу не попросил инструмент дважды, ни разу не потянул ткань в сторону от моей линии, и его пинцет промакивал ровно ту точку, которая мешала бы мне следующим движением. Много лет этот человек ждал возвращения к этому столу, и по скупости его движений, по этой выверенной за десятилетия экономии я видел класс, который не подделаешь никакими званиями.

Печень открылась нам на сто сороковой минуте.

Мы развели последние спайки, отвели общий сальник, и она легла под лампами целиком, огромная, одна на двоих. Слева её массив уходил под рёбра Мэй, вправо, к Лань, тянулся истончённый край, и между ними, как я и щупал руками, лежал мост, плотная перемычка шириной в ладонь.

Я стоял над ней и сверял живое с ночными снимками. Пока реальность совпадала с плёнкой.

— Ревизия, — сказал я. — Смотрим всё.

Ревизию я вёл руками и глазами, сантиметр за сантиметром, и с каждым сантиметром у меня внутри холодело.

Ангиография не солгала, она просто устарела. За те двое суток, что прошли от съёмки до стола, некроз ушёл вперёд. На плёнке тусклые поля жались к мосту, отдавая массиву Мэй почти весь левый купол, а под моими пальцами мёртвая зона тянулась дальше, языки серо-жёлтой ткани вгрызались в бурую паренхиму там, где по снимкам лежало здоровое. Я вёл ладонь по краю, здоровая печень пружинила, мёртвая проседала под пальцами и обратно не поднималась.

— Двуногий, — голос Фырка потерял всю утреннюю сытость. — Река обмелела. Берега сохнут. Гниль пошла дальше, на два моих прыжка дальше, слышишь? Амбары по левому берегу стоят пустые, в них уже никто ничего не возит.