У стены шевельнулась гора.
Хранитель Пекина, всю пересадку простоявший у дверей неподвижным камнем, повернулся к столам. Огромная чёрно-белая голова пошла вниз, ниже, ещё ниже, в поклоне, какого от существ такого размера не ждёшь, глубоком, до самого пола.
— Ты вернул им русла, Лукумон, — сказал он тихо, для меня одного. — Я твой должник.
Фырк внутри шумно, со всхлипом выдохнул и промолчал. Даже про утку.
А потом Хранитель убрал лапы с дверей.
Створки ожили, камень ушёл из них беззвучно, и они распахнулись, обе, настежь. Я развернулся, готовый увидеть парчу, мундиры и визг, и не увидел ничего из этого.
На пороге операционной стоял Император.
Один, без свиты, в простом тёмном, смятом за эти часы костюме, и по его лицу было видно, что все четырнадцать часов он провёл на нервах. А когда пришел сюда под эти двери, то штурм сановников сразу прекратился. Они разбежались. Отец, который девятнадцать лет боялся этого дня, перед самым концом стоял под дверью.
Он сделал шаг в операционную.
Я стянул перчатки, одну за другой, бурые от крови, и они шлёпнулись в таз. Император стоял между двумя столами и смотрел, поворачивая голову, с одной дочери на другую. Две девочки на двух разных столах, в двух разных углах зала, каждая под своим одеялом, на расстоянии, которого между ними не было девятнадцать лет.
Он подошёл к столу Лань и занёс ладонь над её волосами, над шапочкой, остановил руку в сантиметре, не касаясь, человек, которому объяснили про стерильность, и который держал это знание даже сейчас. Ладонь повисела в воздухе и легла обратно, вдоль тела.
Два монитора пищали вразнобой, каждый своё.
Они дышали.
Глава 15
Правитель стоял посреди операционной и не знал, куда идти.
Он сделал полшага к столу Лань, остановился, повернул голову к столу Мэй, снова к Лань, и я вдруг увидел это со стороны во всей простоте. Девятнадцать лет его дочери были в одном месте. Куда бы он ни шёл к ним, он шёл к обеим сразу, к одной кровати, к одному телу. Сегодня ночью маршрутов стало два, и человек, привыкший решать судьбы огромной страны, растерялся перед выбором из двух столов.
К Мэй он всё-таки шагнул первым, наверное, потому что её стол стоял ближе, и рука его пошла к её лбу, отвести прядь из-под шапочки, отцовским жестом. Операционная сестра мягко, двумя пальцами, с поклоном перехватила его запястье в ладони от кожи.
И человек, чьему слову подчинялись армии, покорно отступил на шаг, виновато кивнув ей.
Он постоял ещё, глядя на Мэй и на моих глазах происходило то, чего не увидишь ни на одном приёме. Государь превратился в отца. и оставался мужчина с серым от бессонной ночи лицом, у которого дрожали руки и который не знал, что ему разрешено в этой комнате, а что нет.