— Работаем, — сказал он по-русски.

Дальше пошла хирургия, о которой не пишут руководств, потому что до сегодняшнего дня её не существовало.

Клин из массива Мэй мы брали час двадцать. Чен стоял на её стороне намертво, держал давление, кровил и ушивал раневую поверхность, гонял свою бригаду короткими командами, и на моей памяти мало кто так вёл пациента по самому краю.

Портальный удар накрыл Мэй через минуты после того, как я забрал долю, цифры на левом мониторе просели, и один раз, на двадцатой минуте, они просели по-настоящему.

Давление ушло к шестидесяти, монитор завёлся тем самым тоном, от которого седеют виски, и я, не выпуская из рук перекраиваемой доли, приготовился бросать её и идти на ту сторону. Не понадобилось. Чен рявкнул три команды, его бригада влила объём, пережала, подхватила, и цифры поползли обратно, шестьдесят пять, семьдесят, восемьдесят.

Он вытащил её сам, миллиметр за миллиметром, препаратами, объёмом, руками. Та ночь восемнадцатилетней давности кончалась прямо под этими руками, они не дрожали.

Долю я перекраивал на отдельном столике, в лотке со льдом, под холодовым раствором. Резал по живому органу, ушивал лишние устья, готовил сосуды под чужое, суженное русло, и через плечо, не оборачиваясь, продолжал говорить.

— Я крою тебе печень, Лань. Подгоняю по размеру, как платье. У тебя сосуды тоньше, чем у сестры, я делаю так, чтобы твоей крови хватило её наполнить.

Из глубины, из её живота, где я уже подготовил ложе, бубнил Фырк.

— Колодец сухой стоит, двуногий. Стенки я обсмотрел, держат. Дно чистое. Неси воду.

Долю мы уложили в ложе на исходе десятого часа и началось самое ювелирное, анастомозы. Сосуды Лань, спавшиеся, отвыкшие от потока, приходилось раскрывать и сшивать с сосудами доли под увеличением, нитью тоньше волоса, стежок за стежком. Фырк вёл иглу изнутри.

— Правее вкол… тут стенка слоится, ниже бери… так. Так! Ровно легло. Следующий.

Я шил и говорил, в два потока, иглой в сосуд и голосом в открытые глаза за дугой.

— Осталось два шва, Лань. Твоя печень уже лежит на месте. Сейчас я открою ей воду.

Последний узел лёг на исходе одиннадцатого часа. Я осмотрел линии анастомозов, проверил каждую, продул артерию до зажима, и взялся за первый бульдог.

— Внимание. Пускаем кровоток.

Бульдоги сошли один за другим, венозный, портальный, артериальный, и на два удара сердца в зале не осталось ни одного звука, кроме мониторов.

— Сухо… — прошептал внутри Фырк. — Тут сухо пока, двуногий, жду… жду…

Серая, обескровленная доля лежала в ложе неподвижно и я смотрел на неё, не дыша, со счётом в голове, три секунды, пять…