— Пошло! — ор Фырка ударил меня изнутри по черепу. — Пошла вода, двуногий! Пошла! По всем руслам идёт! Берега полные, слышишь, полные берега!

Доля порозовела у нас на глазах. Цвет заходил в неё волной, от ворот к краям, серое наливалось живым, тёплым, багровеющим, по поверхности проступил рисунок сосудов, и из-под края потекла первая жёлчь, золотая, чистая, самый красивый цвет в моей профессии. Печень заработала.

Старший анестезиолог тихо сказал что-то по-китайски, судя по интонации, из тех слов, которые в операционных не переводят. Чен через два стола смотрел на розовую долю, и глаза у него над маской блестели.

Я наклонился к Лань. Теперь, с разделёнными руслами, её можно было усыпить обычным порядком, безопасно, её наркоз больше никуда не перетекал.

— У тебя теперь своя печень, Лань. Собственная. Ты всё выдержала. Спи.

Она смотрела на меня ещё мгновение, длинно, и я не возьмусь пересказать словами всё, что стояло в этом взгляде. Потом веки её пошли вниз, седация мягко добрала своё, и глаза, продержавшиеся открытыми четыре часа операции, закрылись.

Дорассекали смычку тел и закрывали два живота мы ещё два с лишним часа, двумя бригадами, каждая над своей девочкой, и на четырнадцатом часу настал момент, ради которого всё затевалось. Сдвоенный операционный стол расцепили. Скрипнули фиксаторы, два стола покатились в стороны, на метр, на два, и встали порознь.

Впервые в жизни этих девочек столов было два.

Финальные швы я накладывал уже на автомате, руки дошивали сами, по памяти мышц.

Сестра считала вслух инструменты и салфетки, по-китайски, размеренно, и в конце счёта сказала фразу, которую я понял по интонации раньше перевода. Всё сходится. В операционной стояла особая тишина, которая наступает после боя, когда никто ещё не верит, что можно выдохнуть, и все продолжают двигаться тихо.

На двух мониторах, разнесённых теперь по двум углам зала, шли две разные жизни. Два давления, сто десять у Мэй, девяносто пять у Лань. Два пульса, вразнобой, каждый в своём ритме. Девятнадцать лет одно сердце страховало другое через общую реку, и вот река разделилась, и каждый берег держал себя сам.

Люди вокруг шатались. В прямом смысле, молодой хирург у стены привалился лопатками к кафелю и сполз бы, если бы не сосед. Анестезиологи сидели на своих табуретах серые, со счастливыми глазами. Четырнадцать часов, две жизни, ни одной потери.

Я стоял над столом Лань. Чен стоял над столом Мэй.

Мы посмотрели друг на друга через зал, поверх масок, поверх двух столов, которые сегодня стали двумя. Говорить было нечего, всё, что мы могли сказать друг другу, было уже сказано руками, четырнадцать часов подряд. Чен медленно наклонил голову, и я наклонил свою.