— Они дышат, — сказал он, не оборачиваясь ко мне. Голос сел, из него ушло всё государственное. — Обе.

— Обе, — подтвердил я, стягивая шапочку. — Операция завершена, государь. Но я скажу вам честно, потому что вежливой полуправды вы за много лет наслушались. Это перевал, до финала далеко. Первые трое суток решают всё. Заработает ли новая печень Лань, вытянет ли остаток Мэй. Сейчас их увезут в разные боксы, спать они будут сутки, может двое, будить раньше мы не станем, сон сейчас лечит лучше нас. Вы можете наблюдать из-за стекла. Внутрь нельзя ни вам, ни свите, инфекция для них сейчас опаснее любого ножа.

Филипп, вернувшийся в зал следом за Императором, переводил вполголоса, хотя мне казалось, что главное этот человек понял бы и без слов. Император выслушал до конца, глядя на дочерей, и наклонил голову.

— Спасибо за правду, лекарь. Мне много лет обещали чудеса. Правду я слышу второй раз, и оба раза от вас.

Столы тронулись почти одновременно. Две бригады развезли их к двум разным дверям, в два разных реанимационных бокса, и створки закрылись.

Император остался стоять посреди опустевшей операционной, между двумя дверями, и смотрел им вслед, поворачивая голову то влево, то вправо, физически разрываясь взглядом надвое. Мне подумалось, что к этому ему теперь предстоит привыкать до конца жизни, и что это, пожалуй, самая счастливая из всех бед, какие я мог ему сегодня подарить.

Следующий час я держался из последних сил.

В боксах шла передача, и я диктовал листы назначений, стоя над каждой девочкой по очереди, реаниматологи писали, Филипп переводил цифры, которые в переводе не нуждались. Контрольные точки я прогнал дважды, для верности.

— Звать меня при любом скачке давления. При падении диуреза ниже полсотни в час. При изменении цвета отделяемого по дренажам, любом, хоть на полтона. Не совещаться, не перепроверять, звать сразу, ночью, всегда. Лучше десять ложных тревог, чем одна пропущенная настоящая.

Реаниматологи писали молча и быстро, и я видел, что пишут они не для галочки. Эти люди приняли из наших рук операцию и теперь им предстояло трое суток держать её результат, не понимая до конца, что именно они держат.

Поэтому я диктовал подробнее обычного, с объяснениями, почему у Лань допустимое давление ниже стандарта и отчего дренаж правой девочки будет давать больше, они кивали и дописывали на полях своё, иероглифами, вдвое больше продиктованного.

Чен стоял рядом, и вносил свои пункты между моими. Работали мы уже почти без перевода, за пятнадцать часов у стола выучиваешь чужой ритм лучше всякого языка.