Повязки, швы, зоны вокруг, пальпация краёв, температура кожи над пересаженной долей, которую я проверял тыльной стороной пальцев, старым способом, не доверяя одним градусникам. Мочевые катетеры, часовой диурез по графику, у Мэй он шёл щедро, у Лань скупее, но шёл.

Питание в вену, расчёт белка, потому что доле, которая строит себя, нужен строительный материал, и я лично пересчитал аминокислоты дважды.

К Мэй я заходил с отдельным чувством. Эта девочка отдала сестре треть себя, не приходя в сознание, её не спрашивали, за неё решили два хирурга и её собственная беда, и теперь её организм расплачивался по нашим счетам, без жалоб, лактатом и тахикардией.

Я стоял над ней, слушал её гремящее сердце в фонендоскоп и мысленно обещал ей то же, что вслух обещал её сестре. Спасти обеих. Никак иначе.

С Ченом мы встречались на нейтральной полосе, в коридоре между боксами, каждые несколько часов. Разговоров у нас не было. Был обмен листками, его цифры мне, мои ему, и однажды, подходя, я увидел, что он уже читает свежие пробы Лань, взял сам, не дожидаясь, пока я спрошу.

Я взял у него из рук второй листок, по Мэй, кивнул, и мы разошлись по своим стеклянным боксам. Вечером я ушёл спать на два часа, оставив на него обеих, уснул сразу, что говорило о степени моего доверия больше любых слов.

А ещё по отделению ходил Панда.

Открыто, не прячась в стены, во весь рост, чёрно-белая гора плыла по коридорам реанимации, и персонал, для которого её не существовало, вёл себя странным и одинаковым образом.

Сёстры, влетавшие в коридор со сжатыми кулаками, на его середине сбавляли шаг и распрямляли плечи. Молодой реаниматолог, второй час накручивавший себя над монитором Лань, вдруг выдохнул, налил себе воды и сел ровно, именно в ту минуту, когда мимо его стекла протекла громада. Паника уходила из отделения и только я знал, кто автор этого.

К вечеру первых суток картина сложилась такой. Мэй тянула уверенно, широко, всем своим гремящим сердцем. Лань держалась на нижней границе допустимого, кровоток в новой доле шёл впритык, без запаса, и каждый допплер я начинал с того же мгновения остановленной жизни.

Выдыхать было рано.

Филипп нашёл меня в комнате отдыха при отделении, где я пил кофе, четвертый за сутки, и изучал свежую коагулограмму Лань.

Выглядел старик безупречно. Свежая сорочка, отглаженный костюм, ни следа той ночи, когда его двигали по коридору, как створку, и только по особенной аккуратности, с которой он прикрыл за собой дверь, я понял, что новости он принёс весомые.

— Ночью прошли аресты, голубчик, — сказал он и сел напротив. — Тихие, без объявлений. Те, кто ходил к Чену все эти годы. Двое весьма высокопоставленных лиц из церемониального ведомства. Император занимается этим лично и очень аккуратно, ни одного громкого слова, ни одной официальной бумаги, люди просто перестали появляться на службе. Кабинет одного уже опечатан. Охрана в восточном крыле сменилась в полном составе за одно утро.