— Хорошо, — сказал я и отложил распечатку. — Пусть смотрят с чем угодно. Главное, чтобы сюда не лезли. Ни с ужасом, ни с благоговением. Трое суток тишины, Филипп Самуилович, вот всё, что мне нужно от этого двора.

— Об этом можете не беспокоиться, — Филипп улыбнулся. — После сегодняшней ночи к этим дверям никто не подойдёт. Желающие кончились.

Возмездие шло где-то там, за стенами отделения, своим ходом, и это была не моя война. Моя война лежала в двух боксах, под простынями, и мерилась миллимолями на литр. Я допил кофе и пошёл к пациентам.

* * *

Второй ночью меня выдернул из сна телефон, и по первому же слову я понял, что тревога настоящая.

— Доктор, УЗИ… поток… — дежурный реаниматолог ломал русские слова пополам, но слово «поток» я услышал, и остальное стало неважно.

Бежал я по ночному дворцовому крылу так, как не бегал, наверное, со времён «скорой». Пустые коридоры, лампы дежурного света полосами, собственное сердце в ушах. Где-то на середине пути в голове слабо зашуршало.

— Двуногий… что стряслось? Я с тобой. Могу нырнуть, посмотрю изнутри…

— Лежи, — отрезал я на бегу, мысленно, но с той интонацией, с которой командуют «фу». — Ты пустой, Фырк. Ты в неё сейчас нырнёшь и в ней же останешься, вычерпанный. Мне двух пациенток хватает, третьего не возьму. Это моя работа, руками и головой. Лежать и восстанавливаться, это приказ.

Он не стал спорить, и по тому, как покорно стихло шуршание, я понял, насколько ему на самом деле плохо. Поворот, ещё поворот, шлюз, халат внакидку, бокс.

У монитора УЗИ уже стоял Чен.

В мятом халате, том же, что днём, небритый, с сухими воспалёнными глазами. Вторые сутки он ночевал в ординаторской через стену. Датчик он держал сам, прижимая через повязку Лань, и на экране я с порога увидел то, из-за чего меня подняли. Поток в сосудистой ножке упал. Скорость просела втрое против вечерней, кривая, ещё вчера бежавшая бодрыми пиками, ползла низкая, вялая, на самом дне допустимого.

— Когда? — спросил я, беря второй датчик.

— Контроль час назад норма, — реаниматолог собирал фразы из кубиков. — Сейчас плановый. Вот.

Час. За час поток в анастомозе просел втрое, и на другом конце этой кривой лежала пересаженная доля, которой я лично обещал треть нормального притока. Вариантов было два, и оба мы с Ченом быстро проговорили, через ломаный русский реаниматолога, через цифры на листке, через пальцы на схеме, нарисованной тут же, на обороте назначений.

Первый вариант, тромбоз. Свежий тромб в анастомозе, в моём шве, в «колодце». Тогда счёт на минуты, повторное вскрытие, ревизия сосудов, и мы оба знали, что этого Лань не переживёт, вторую операцию за двое суток её тело не потянет.