— Ты же ушёл к уткам, — сказал я, отодвигая чернильницу от греха подальше.

— Я ушёл на разведку! — оскорбился Фырк. — Утки были прикрытием. Слушай сюда и не перебивай, — он сел столбиком, и ёрничество слетело с него разом. — Я обошёл дворец до последней караулки, включая восточное крыло, где твои девчонки живут. И вот что я тебе скажу, двуногий. В этом дворце никто не верит, что они выживут.

Ручка у меня в пальцах остановилась.

— Так, — сказал я. — С этого места подробно.

— А подробно вот, — Фырк придвинулся ближе, понизив голос, хотя подслушать его, кроме меня, во всём Китае было некому. — Языка их я не знаю, и не надо мне, я нутро читаю. Крыло у твоих девчонок обычное. Служанки о доме думают, охрана скучает, ничем худым не фонят, живут себе. А вот лекари, двуногий, — глаза-бусины у него сделались совсем круглыми. — Лекари и две сестрички в халатах, при тележке. От них несёт обречённостью пополам со шкурным страхом, смертельно боятся, давно и привычно, как боятся в доме, где лежит безнадёжный пациент.

Он замолчал, ожидая реакции. А у меня внутри с холодным щелчком встала на место ещё одна деталь картинки, не желавшей собираться со вчерашнего вечера.

— Они там не операцию готовят, — добавил Фырк тише. — То есть готовят, носятся, тележки катают, простыни считают. Только суетятся они, как перед похоронами, на которые уже разосланы приглашения. Уж поверь моему носу.

— Верю, — сказал я.

Нос Фырка ошибался реже любой лаборатории. Да возможно, он в чем-то преувеличивал. Но принесённое им ложилось в мою ночную арифметику с пугающей точностью. Сосудов не показывают, детство вымарано, лучший хирург страны прячет глаза за волей небес, а теперь выяснялось, что лекари, допущенные к телу принцесс, внутренне уже простились с девочками, которых мне предстояло резать. Прислуга и охрана при этом жили спокойно, и красноречивее некуда: тайну держали в кругу настолько узком, насколько это вообще возможно во дворце

— Ты чего застыл? — Фырк потыкал меня лапкой в запястье. — Я, между прочим, ради этого доклада от утки ушёл. Она там висела вся в лаке, как рояль. Как материализуемся в тихом месте, с тебя утка. Целая. Моя личная, без дележа.

— Будет тебе утка, — пообещал я. — Заработал.

— То-то же, — он приосанился и покосился на меня с подозрением. — А чего это ты такой смирный? Обычно ты в таких случаях сверкаешь глазами и куда-нибудь врываешься.

— Ворваться никогда не поздно, — сказал я. — Сначала пойму куда.

До вечера я дожил, как на дежурстве живут до конца смены, механически и по расписанию. После обеда Филипп исчез по своим дипломатическим делам, а я вернулся к папкам, толку от которых не прибавлялось.