— Полчаса примерно, — Марина попыталась улыбнуться синеватыми губами. — Это магнезия, наверное. От неё жарко бывает. А сейчас почему-то холодно. Всё наоборот у меня.

На кнопку вызова Семён нажал сам. Дежурная медсестра пришла быстро, посмотрела на дрожащую Марину без всякой тревоги, привычно перекрыла колёсико капельницы и стянула с её руки одеяло, проверяя место укола.

— Реакция на препарат, — сказала она успокаивающе. — Бывает. Или нервы. У нас тут пол-отделения так реагирует, отлежитесь, и пройдёт. Сейчас температуру померяем.

Градусник она поставила и ушла за журналом. Семён остался стоять у кровати, и внутри у него, где-то под ложечкой, завозилось знакомое, въедливое, воспитанное годами работы рядом с Разумовским.

Он взял с изножья кровати карту Марины и открыл. Тридцать шесть лет, двадцать восемь недель, угроза преждевременных, курс магнезии и витаминов, седьмой день в отделении. Динамика ровная, температура все дни нормальная, давление стабильное. Ничего, что предвещало бы озноб.

— А мне можно жаропонижающее? — подала голос Алина от двери. Она отложила телефон и сидела, обхватив себя за плечи. — А то меня, кажется, тоже знобит. И голова тяжёлая. Со вчерашнего вечера ломает, я думала, продуло, а сейчас прямо совсем.

Семён медленно повернулся к ней. Посмотрел на неё, на её капельничный жгут над кроватью, на карту процедур на тумбочке. Потом на Марину, трясущуюся под одеялом. Две женщины в одной палате, обеим часами льют в вену растворы, и обеим в один вечер становится худо, с ознобом и температурой, на ровном месте, без всякой клиники накануне.

— Бедные девчонки, — сказала Ника у него за спиной, тоже глядя на соседок. — Их тут искололи уже с ног до головы, по три капельницы в день. Хоть в чём-то мне повезло: Кобрук сказала, мне лишняя химия не нужна, таблетки и покой. Лежу как музейный экспонат, зато целенький.

Семён услышал это, и въедливое под ложечкой перестало возиться и село столбиком.

Мысль была дикая, кривая, из тех, что диагност обязан подумать и обязан проверить, и он ещё крутил её так и сяк, когда рядом тихо охнула Лена.

Семён обернулся. Лена стояла у кровати Ники, но смотрела на Марину, и лицо у неё было нехорошее. Сосредоточенное и растерянное разом, как у человека, который вслушивается в звук, которого не должно быть.

— Сём, — сказала она тихо, одними губами. — С ними что-то неправильно. С обеими. Я только сейчас услышала, оно тихое было, а теперь растёт. У них внутри что-то… грязное. Как муть в воде.

Договорить она не успела.

Марина захрипела.

Звук был свистящий, натужный, звук дыхания, которому что-то мешает, и Семён развернулся к её кровати всем корпусом. Женщина отбросила одеяло, лицо её из бледного стало багровым, она хватала воздух ртом.