Ангиограмма. Старая, классическая, контраст в сосудистом русле общей печени, снятый в те годы, когда трёхмерных реконструкций ещё не водилось и сосуды снимали вот так, на плёнку. Качество для своего времени было отличным, бригада работала всерьёз. Я видел всё.

И лучше бы я этого не видел.

Воротная вена не делилась. От неё не отходило ветви к доле Лань, которую можно было бы назвать ветвью даже из вежливости. Магистральный ствол шёл единым полноводным руслом, той самой рекой из доклада Фырка, и эта река целиком, всей своей шириной, уходила в массив Мэй. К стороне Лань от русла тянулся один-единственный тонкий сосудик, слепо ветвящийся, обрывающийся, капилляр в сторону второй сестры, приток, которым нельзя прокормить и дольку, не то что половину органа.

Печень была одна, и принадлежала она Мэй. Своей печени у Лань не было вовсе. Её тело жило само, на собственном круге, сердце и сосуды работали, кровь шла по её жилам, но печёночного русла, того, что чистит эту кровь, природа ей не дала, и двадцать лет за неё эту работу делала печень сестры через общий мост.

Делить тут было нечего, делить можно орган, который есть у обеих. Любая линия раздела оставляла Лань без печени, а человека без печени не выпишешь домой. Отрастить ей орган с нуля, дать Лань собственную живую долю и подвести к ней кровь никто не брался, и той ночью бригада не взялась тоже.

Это они и увидели, вскрыв сестер. Над этим руслом бригада сложила инструменты, и с этим знанием главный хирург той ночи ушёл в могилу, не оставив мемуаров. Они посмотрели на реку вживую, поняли, что разделение означает смерть одной из девочек на столе, и зашили обеих, отдав решение Императору, а Император решил, никогда не резать.

Я стоял над плёнкой, холод из затылка расползался по всему хребту.

Свежую ангиографию прятали от меня по одной-единственной причине. Она показывает то же самое. Сосуды не отрастают, реки не меняют русла, и Чен, гонявший девочек через все обследования этого века, знал анатомический приговор. С этим знанием он переломил императорское вето, собрал операцию и провёл маркером линию, отдающую Лань ломоть мёртвой ткани.

Вопрос, который я таскал в себе все эти дни, «что они скрывают», умер над этой плёнкой за ненадобностью. На его место, распрямляясь во весь рост, вставал другой, и от него стыли пальцы, державшие снимок.

Печени на двоих нет, и Чен это знает. Операция назначена.

На что они рассчитывают?

* * *

Муром

К полудню карантин оброс бытом.

Шлюз перед перекрытым крылом патологии выглядел теперь обжитым, столик с журналом передач, штабель коробок с костюмами, ультрафиолетовая лампа за стеклом, отрабатывающая свои циклы по расписанию. Передачи шли через двойные двери, еду возили в одноразовой посуде.