— Я нашёл общее, — сказал он.

Гвалт умолк. Все смотрели на три карты, на серое от бессонной ночи лицо Грача.

— Докладывай, — сказал Шаповалов.

Грач раскрыл первую карту с закладками.

— Смотрим не в анализы. Смотрим в листы назначений, с первой страницы. Гусева, поступление, седьмая палата. Со второго дня ей по показаниям начат антикоагулянт, тромбопрофилактика, вот назначение, вот подпись, всё правильно, всё по стандарту, лежачая беременная с отягощённым фоном. Считаем дни. Пятые сутки от старта препарата, и вот запись, вечером озноб, температура сорок и две, сыпь. Начало «инфекции», день в день, — он отложил первую карту и раскрыл вторую. — Ковалёва. Тот же препарат начат на трое суток позже, вот лист, вот дата. Отсчитываем те же пять суток. Получаем вчерашний вечер, озноб до тридцати девяти и четырёх. Её «заражение», точка в точку, с тем же интервалом от старта. Никакой инкубации, коллеги. У этой болезни нет инкубационного периода. У неё есть график назначений.

Грач раскрыл третью карту, тонкую.

— Разумовская. Лежала в той же палате, дольше обеих, в метре, без всякой защиты, ела с ними, дышала. По всем законам эпидемиологии, первый кандидат. Антикоагулянт ей не назначен, Анна Витальевна лично исключила лишнюю фармакологию, вот лист, он практически пуст. Разумовская здорова, — он поднял глаза. — Три женщины, одна разница. Препарат. Пятна на коже, это кровоизлияния из-под рухнувших тромбоцитов, а тромбоциты рушит иммунный ответ на препарат. Жар, из той же реакции. Ваша зараза не летает по воздуху. Она ходит по инфузионным линиям, по расписанию процедур, и расписание лежит у вас перед глазами трое суток.

Первой шевельнулась Зиновьева. Молча, ни на кого не глядя, она подтянула к себе свои распечатки, положила рядом с листами назначений и сверяя повела пальцем по датам. У нее менялось лицо, на глазах сходилось то, что не сходилось неделю, нетипичный сдвиг, низкий прокальцитонин, стерильные посевы, всё, за что её осаживали, вставало в строй за чужой теорией, как пазл.

— Красиво, — тяжело сказал Тарасов. Он не рычал, и от этого было только хуже. — Красиваая, Грач, по бумагам у тебя песня. А теперь послушай. Посевы у нас пустые, да. Только взяты они на антибиотиках, и их пустота ничего не доказывает, я это говорил и повторю. И вот мы сидим, отменяем по твоей теории терапию. А инфекция, предположим, живая. Знаешь, что будет к утру? Два трупа, — он кивнул на дверь, в сторону коридора и палаты. — И третий на подходе. Ты этими картами готов оплатить такую ставку?

Семён переводил взгляд с Грача на Тарасова и обратно