С.: Это и вправду битва, и, судя по всему, началась она в 1949 году с публикации «Поэзии неведомых слов» плагиатора «зауми»1 .

И.: Да нет же, нет! Она началась в 1947 году с «Введения в новую поэзию и новую музыку». Ты это хотел спросить?

С.: Я понимаю, но у этого спора ведь была причина…

И.: Что я сказал в 1946 году? Я сказал, что, естественно, существовали предшественники, я назвал их прелеттристами. И этих прелеттристов я нашёл даже в фольклорной поэзии тысячелетней давности. Я цитировал некоторых из этих поэтов, я цитировал «Стихи для вопля и крика» друга Аполлинера2 . Но когда я познакомился с ним и с его женой, он сказал мне: «Мы в буквы не верили». Эти люди не верили в буквы… Мой манифест состоит из двух частей. В одной – общеизвестные вещи, отрицание слов, а в другой – нечто совершенно новое. Что же у меня такого нового? Систематизация. Это первое направление, занимающееся непосредственно буквой, согласными, гласными и новыми буквами. Вот с чего всё началось, и только потом те дадаисты, которые ещё были живы, принялись рассказывать, что и они тоже всем этим занимались. Но именно я обнаружил глоссолалии эпохи Гомера… Когда я впервые встретился с этим другом Аполлинера, он сказал мне: «Вы читаете иначе, не так, как мы»… Но они ведь не читали, они их отбрасывали…

С.: Вот именно, после возникновения леттризма – намного позже – дадаисты стали настаивать на прочтении своих типографических композиций как стихов…

И.: … Да, тем не менее я продвинулся гораздо дальше в поисках предшественников леттризма… я даже нашёл фрагменты букв у Аристофана или у графини де Сегюр3 , например…

С.: Да, но ведь Аристофан и глоссолалии не считались ни поэзией, ни фонетической музыкой…

И.: Нет…

С.: А о «Поэзии неведомых слов» тотчас же заговорили, мол, вот оно…

И.: Нет! Ну, это только после возникновения леттризма!

С.: Вот-вот, после леттризма, так откуда же это сопротивление?

И.: Сопротивление есть всегда… Противились Сезанну, Моне, Гогену… Ты что, хочешь, чтобы в мгновение ока все всё приняли, когда во Франции миллион безграмотных людей… которые едва в состоянии писать и читать… Не могу же я с каждым поговорить.

С.: Существуют два вида сопротивления: первый возникает из-за неведения, неспособности воспринимать новизну, а второй – по сути, убеждение, что всё уже сделал кто-то другой…

И.: Но при этом… Каким бы ни был вклад, всегда можно найти предшественников… Взять хотя бы Пастера – скажут, что прививки существовали и раньше. Вон, в Турции использовались прививки… А Пастер никогда и не утверждал, что именно он изобрёл прививку… был один англичанин… он нашёл болезнетворные микробы. До него неизвестных болезнетворных микробов искали в чувствах. Называли их «животными духами», как Декарт или остальные… А Пастер их выявил, понимаешь?.. Во всём, что мы делаем, у нас есть предшественники… Существуют две точки зрения: одни говорят, дескать, ничто не ново под солнцем, всё уже происходило раньше, а другие – что всё-таки имеет место эволюция, прогресс, созидание. Я полагаю, что созидание существует… Я вот создал фонетическую поэзию, потому что подумал: мне нужны слова для разговоров, для медицины, для химии, физики и т. д. … но мне больше не нужна поэзия, состоящая из слов, поэзия, идущая от Гомера до Виктора Гюго с Бодлером и от Бодлера до патафизики Жарри4 … На самом деле я никогда не любил дада. Быть дадаистом значит жить в противоречиях. Это невозможно, и одного дня не выдержать. От такой жизни с ума сойдёшь. Дадаизм не был концепцией жизни… Конечно, дадаизм и сюрреализм существовали, но я видел в них вовсе не целостную программу, а эстетику. А потом началось жульничество, как с Пикассо, – тогда говорили: это, мол, негритянское искусство. Люди не понимали, что Пикассо был представителем вырезающей5 фазы, которая продолжалась со времён импрессионистов – до Сезанна, Ван Гога, Гогена с фовистами, Матисса, – и вот он сделал из неё нечто иное. А говорили: Пикассо – плагиатор…