Наконец на улицах Краснодара вовсю запахло цветущей сиренью, а вечно грязные лужи на Карасунах окончательно подсохли. Потом был радостный, кумачовый Первомай с обязательной демонстрацией, а на Девятое мая — торжественные речи и минута памяти. В конце мая мы всем классом сходили на Привокзальную площадь — смотреть на торжественное открытие нового здания железнодорожного вокзала Краснодар-1.

На фоне старых, изувеченных войной домов вокзал в стиле сталинского ампира казался настоящим дворцом.

Потом был последний звонок, и наступили выпускные экзамены. Самый первый, по традиции, — письменное русское сочинение. На него отводилось без малого шесть часов.

Целый месяц до этого мама третировала нас с Борисом нещадно. Нина Матвеевна Жерикова преподавала русский язык и литературу в третьей женской школе. Она прекрасно знала всю подноготную и номенклатуру ГОРОНО, примерно просчитывала возможные темы и гоняла нас по ним до седьмого пота. Особо налегали на «Молодую гвардию» Фадеева. На дворе стоял пятьдесят второй, и в школьную программу как раз внедрили новую, свежепереписанную редакцию романа. Старую книгу, где Фадеев «недостаточно ярко отобразил руководящую роль партии», изъяли из всех библиотек, а за цитирование прежнего текста на экзамене можно было сразу схватить «неуд».

— Валя, ну что ты пишешь как сухарь! — выговаривала мама, сердито стуча карандашом по столу. — Образ Олега Кошевого в новой редакции должен дышать партийным руководством! Ну-ка добавь пафоса, напиши про стальной характер коммунистов-подпольщиков, про мудрую волю ЦК! Переписывай абзац!

Я вздыхал и исправлял текст. Мой разум человека из двадцать первого века бунтовал против этой идеологической шелухи, но спорить с мамой Ниной было делом бесполезным.

И вот он — день первого экзамена. Актовый зал школы № 11.

Парты расставлены в шахматном порядке, с огромного парадного портрета на стене сурово и внимательно смотрит товарищ Сталин.

Николай Воронов ободряюще хлопнул меня по плечу. Он, как секретарь школьного комсомола, заметно нервничал за показатели всей организации.

У окна на первый ряд уселся Герман Лужской, с привычным выражением высокомерия на лице. Наверняка его отец, крупный партийный чин, уже разузнал темы сочинений через свои каналы в КРАЙОНО.

Фитиль-Самарин тоже сел в первом ряду. Невозмутимо разложил на парте запасные стальные перья «Звёздочка», похоже он совсем не волновался. Не то темы знал, не то был уверен в своих силах. Борька Белов занял место позади меня. Подмигнув, он одними губами прошептал: «Прорвёмся».