Народ притих. Три дня ударной работы после уже почти месяца табачной каторги никого особенно не обрадовали.

Преподаватели переглядывались между собой, явно ожидая, что кто-нибудь другой первым возьмёт на себя организацию. Председатель тоже не спешил вмешиваться: он своё дело сделал — предупредил. Дальше, видимо, рассчитывал, что мы разберёмся сами.

— Будем работать, — как всегда вылез я вперёд. — Утром основную массу отправляем в поле. Девчат переводим на нанизывание под навесами. Только, Кузьма Васильевич, нужен трактор, чтобы постоянно возил сетки.

Председатель быстро сообразил о чём это я и заверил, что трактор будет при нас постоянно. Он же и завтрак с обедом станет развозить, кому в поле, кому в лагерь.

— Гриша, возьмёшь своих крепких станичников, организуете погрузку сеток. Будете выносить их с поля, чтобы не отвлекать тех, кто ломает листы, — продолжил ставить я задачи.

Не могу сказать, что моё предложение народу понравилось. Обведя взглядом притихших первокурсников, я поспешил добавить:

— Потерпим три дня, зато домой уедем раньше.

Вот это подействовало куда лучше любых призывов.

— Ну, раз домой раньше… — протянул кто-то из задних рядов.

— Вот и договорились, — кивнул я. — Сдюжим, народ.

Следующие трое суток превратились в сплошной каторжный марафон. Спали мало, работали много. Преподаватели наконец перестали телиться и тоже включились в организацию: распределяли людей, гоняли транспорт и разбирались с колхозниками.

Руки у нас стали чёрными от липкого табачного дегтя, под навесами стоял такой плотный махорочный дух, что к вечеру начинала кружиться голова. Пацаны как-то резко бросили курить. Те, кто перед поездкой в колхоз картинно демонстрировал свою взрослость с сигаретой в зубах, теперь уже на дух не выносили запах табака*. Кое у кого я видел явные признаки аллергии по телу, появились красные пятна, сыпь. Но в пятьдесят втором это слово в обычной речи почти не использовали, мол, просто «от табака обсыпало». А уж жаловаться комсомольцу на прыщики вообще не пристало.

Несмотря на все трудности, мы успели.

К вечеру десятого числа дороги размыло дождём так, что полевой стан практически отрезало от цивилизации. Трактор успел пройти по раскисшей дороге, а потом колея превратилась в сплошную кашу. Остатки незрелого табака бросили в поле — благо его осталось совсем немного и спасать уже было нечего.

А утром, под монотонный шум дождя, за нами прислали грузовики с натянутыми поверх кузовов брезентовыми тентами. Уж не знаю, кто так расщедрился, но возвращались в Краснодар мы почти с удобствами.