Из души уже рвалась другая песня про загубленную в лагерях молодость, про горе оставшейся в одиночестве материи, про страшную правду жизни.

— Случай на севере был в отдаленном районе,

Срок в лагерях отбывал паренек молодой,

Всюду по зоне звучал его голос чудесный,

Все уважали и дали кликуху Седой, — с переливами выводил Мишка слова одну из тех песен, что через много лет напишет обычный симферопольский паренек Виктор Петлюра.

— Как-то приходит к Седому письмо заказное

Пишет Седому на зону родимая мать,

'Я заболела о горе какое сыночек

И не хотелось, не видя тебя умирать…

(https://yandex.ru/video/preview/827401135613572856)

Но на последнем куплете паренек неожиданно громко икнул, осоловело обвел глазами свою комнатку и брякнул лицом о стол. Отрубился. Слишком уж гремучей смесью оказались эмоциональные переживания сегодняшнего дня и сорокаградусный напиток.

* * *

Когда молчание за дверью затянулась, две темные фигуры отделились от стены коридора и осторожно заглянули внутрь кабинета.

— Товарищ капитан, спит, кажется, — в свете лампочки стали видны лейтенантские лычки одного из вошедших. Капитан стоял позади. — Точно спит.

— Неудивительно, почти бутылку в одиночку уговорил, — хмыкнул капитан. — Давай-ка, его на диван перенесем, а то утром все ныть будет. Потом печкой займись, чтобы не замерз.

Лейтенант, крепкий малый, шустро накидал в чугунную «буржуйку» небольших поленьев, которые сразу же охватил огонь. Вскоре, в комнате потеплело.

— Товарищ капитан, душевные песни, — тот молча кивнул. По лицу было видно, что тоже понравились. Вроде и «блатные» песни, а за душу хорошо брали. — Я такого ни разу не слышал. Вот почти все даже записал, — лейтенант показал небольшую записную книжку. — Он сидел что ли? Мал вроде еще для этого дела. Надо будет спро…

Начальник неожиданно шагнул прямо к нему, оказавшись в непосредственной близости. Схватил за ворот шинели и встряхнул, как следует.

— Лейтенант, забыл, кого охраняем? Совсем без мозгов? Какие к черту вопросы? — едва сдерживаясь, прошипел капитан в лицо подчиненному. — Замолкни. На Чукотку захотел, медведей пасти?

Подчиненный сильно побледнел. Похоже, угроза стать медвежьим пастухом была совсем не фигурой речи, а реальным наказанием.

— Блокнот, живо! — в руки главного тут же перекочевала серая книжечка, провожаемая жадными глазами лейтенанта. — И если я только услышу где-то эту песню, то пеняй на себя… На выход!

Сам же капитан еще некоторое время оставался в комнате. Быстро прибрал остатки продуктов, пустую бутылку снова спрятал в шкаф. Даже тряпочкой протер стол. Не нужно, чтобы кто-то, зайдя в кабинет утром, застал бы здесь бардак. Их подопечный сейчас был не просто заводским секретарем первичной комсомольской организации, а большой фигурой, без преувеличения символом советской молодёжи.