Глава 1. Рана в железе
Шестой цилиндр стучал.
Звук этот — глухой, частый, похожий на удары маленького молоточка по чугунному блоку — отзывался в подошвах сапог Святогора сквозь стальной пол кабины. Ловчий знал этот стук. Так поёт приговорённый поршень, когда перегретые кольца теряют упругость, а солярка начинает сочиться сквозь зазоры прямо в картер, разжижая масло.
Машина шла тяжело, неохотно. На каждом ухабе разбитого бетона «Урал» ощутимо тянуло влево — от страшного тарана гермоворот Прорана погнуло передний левый лонжерон рамы. Рулевая тяга теперь была натянута как струна, а левое колесо при каждом глубоком нырке подвески со скрежетом тёрлось о помятый медный подкрылок.
Святогор держал латунный штурвал обеими руками. Напряжение в плечах было таким, что под тегиляем чесалась кожа, а ладони в рукавицах давно налились свинцовым теплом.
— Слышь, барин? — из кузова через приоткрытое переговорное окно донёсся хриплый голос деда Никифора. — Цилиндр-то... Совсем задыхается. Клапан прогорел, не иначе. Надо вставать, поршневую группу скидывать, пока коленвал пополам не переломило.
— До заставы дотянем, — не оборачиваясь, ответил Святогор. — На Тракте стоять нельзя. Клыч хоть и заперт в Проране, но его патрули могут обойти ущелье по верхним полкам.
— Не дотянешь, московский упрямец! — Степанна, сидевшая рядом на среднем сиденье, сплюнула в пустую жестянку из-под патронов. Старуха за эти три часа пути даже ватник не расстегнула. — У тебя масло уже вдвое жиже стало. Из сапуна сизый дым валит, как из банной трубы. Ещё вёрст десять такой гонки — и поршень твой в поддон осыплется. Глуши левый обводной контур, на пяти цилиндрах ползти надо.
— На пяти цилиндрах мы этот холм не перевалим, Ивановна, — подал голос Никифор, высовывая в окошко своё закопчённое, серое от усталости лицо. — Масса-то какая! У нас один жилой терем пудов семьдесят весит, да брони медной по бортам немерено. Встанем посреди полотна — и что делать будем?
— А то и делать, что ключами шевелить, пень замшелый! — Степанна развернулась к нему всем корпусом. — Заглушим подачу на шестой, выкрутим форсунку, чтоб компрессия не тормозила, и пойдём потихоньку. Святогор, тормози в низине.
Святогор промолчал, но штурвал сжал крепче. Он чувствовал, как меняется мир за окном.
Стынь уходила. Белые, чистые сугробы горных перевалов, где мороз звенел в ушах, сменились серым, полурастаявшим месивом. Под колёсами грузовика больше не скрипел сухой лед — там чавкала мокрая, бурая жижа. С юга наползал густой, тёплый туман, пахнущий гнилым торфом, прелой листвой и сырой болотной глиной.