— Государству, в смысле исполкому.

— А вот нет. Теоретически — да, но на деле иначе. Уезжавшие евреи прописывали в квартире родственника, и она оставалась ему. Все законно. В семидесятые в Минске государству отошли считанные квартиры евреев, а уехало их — ого-го-го сколько! В конце восьмидесятых ситуация изменилась: оставлять стало некому, слишком многие стали уезжать. Хотя схемы есть, как и люди, готовые сохранить деньги. Так что не волнуйтесь. Доллары вернут по первому требованию.

— Осталось заработать, — вздохнул я. — Рак в терминальной стадии… Ладно, детки, с ними проще, но парню семнадцать лет!

— Постарайтесь, Михаил! Буду вашим должником.

Пациента привезли через день. Выглядел он — краше в гроб кладут. Ну, так оставалось недолго. Лишенная волос голова — следствие химиотерапии, серая кожа, изможденное страданием лицо. Жалко мальчика. На последней стадии рака больных мучают боли — иногда непереносимые. Этому, видно, досталось.

Кроме пациента в палате меня ждали Яковлевич и незнакомый мужчина лет за пятьдесят. Невысокий, худощавый, с острым взглядом карих глаз. В штатском, но военная выправка чувствуется. Он стоял у кровати, на которой сидел мальчик, и смотрел на меня в упор.

— Знакомьтесь! — представил его Терещенко. — Мой друг Яков. А это Михаил.

Генерал протянул мне руку, я ее пожал. Ладонь у него оказалась сильной и твердой.

— Это Ариэль, — указал Терещенко на пациента. — Можно просто Арик. Он не обидится. Так? — он улыбнулся мальчику.

Тот в ответ кивнул.

— Говорит по-русски? — спросил я.

— Да, — ответил генерал.

— Тогда оставьте нас вдвоем.

Не хочу светить перед ним способностями. Генерал хотел что-то сказать, но Терещенко подхватил его под локоть и вывел из палаты. Я взял стул и подсел к мальчику.

— Ляг на живот, — велел. — Будем исцелять.

Арик подчинился. Я положил ему руку на затылок. Нужды в том не имелось, но зачем мальчику знать? Обязательно расскажет отцу. Что у нас тут? Жопа, если коротко. Опухоль на четверть мозга, да еще проросла вглубь. Не удивительно, что ее не стали удалять. Поражены не только твердая мозговая оболочка, но — и мягкая с паутинной. И с чего тут начинать? Попытался привести клетки опухоли в чувство — хрен на ны! Словно алкоголики в запое они желали бухать. В нашем случае — жрать здоровых товарок. Ах вы, суки! Запустив энергетический поток, я стал выводить их из активного состояния — слой за слоем. Рефлекторно помогал себе пальцами, двигая ими по черепу пациента. Завершив процедуру, начал с крайних. Так, бухарики! Протрезвляемся и работаем. Потихоньку, помаленьку. Понимаю: трудно, но когда-нибудь надо начинать. Не то сдохнете вместе с пациентом. Поняли?