Тут Мы вынуждены признать, что дали слабину, поскольку этот ведьминский ликер в семейном кругу Донателлы улучшил Наше настроение в масштабах, вряд ли достижимых даже тремя ведерками мятного ликера. Таким образом преподавательница скрипки, тяжело дыша, запросто добралась доliving room , где перед работами Иеронима сбросила одежду (пальто) и поставила корзину, затем до кухни, где вновь полюбовалась смолками Ван Гога, гармонирующими с основными цветами ее божественного подношения – яркой маково-алой надписью на этикетке и великолепно нуминозным нежно-желтым цветом напитка, и, наконец, доdormitoire[26] , где Манфред собирался ей что-то показать, прежде всего хотя бы скрытую до сих пор от всего мира, почивающую нагой служанку Вермеера.

Поскольку синьора Донателла, по-прежнему тяжело дыша, теперь с вызовом повернулась к Манфреду, очевидно вдохновленная или еще сильнее подогретая беломраморными изгибами фигуры на картине, Нам пришлось обратиться к Малой Лупе Времени, чтобы быстро осмыслить ситуацию или, точнее говоря, последствия ситуации (Мы ведь по-прежнему зависим от инертной аппаратной части мозга Манфреда). Животным удовлетворением Манфреда, с одной стороны, не следует пренебрегать, так как его депрессия на почве проблем в половой жизни все больше грозила стать помехой, если вообще не разрушительной силой. С другой стороны – неясные последствия, каковые могут возникнуть вследствие соития с матерью четверых детей, чьи имена уже начинаются на «Ф», или даже ее оплодотворения (откуда же брать пятое пристойное имя на ту же букву?). Чего доброго, скоро они вместе с ругающимся и причитающим горняком Эрнстом будут носиться поliving room , будто каким-то демоническим образом сошли с картин Босха! Риск представлялся Нам все же слишком большим! То, что он собирался показать Донателле, должно было мгновенно ее отрезвить, обезоружить, обезвредить, налитые буфера нужно было превратить в растроганные сиськи, мокрое возбуждение – во влагу от избытка чувств. И тогда – по неведению в приподнятом настроении, словно лезет рукой в волшебную суму, полную эротических инструментов, – Манфред запустил ее в пасть запасников, которую Мы мигом отверзли в шкафу в его спальне, и вытащил оттуда нечто, за считаные секунды преобразившее вибрирующий от возбуждения корпус виолы в рыдающую скрипку материнского тела.

–Этот инструмент, – сказал Манфред (казалось бы, благоговейно, а по большому счету растерянно, поскольку никогда не заподозрил бы у себя в шкафу ничего подобного), – находится во владении моей семьи уже триста лет. У меня рука не поднималась продать его, и уступать его кому-то мне не хотелось. Но, услышав, как играет твоя дочь Франческа, я вдруг понял, кому с радостью ее одолжил бы в надежные, потрясающе талантливые руки на ближайшие пять лет.