Зильке-Марина так невозмутимо воспринимала Наши рассуждения, как если бы могла подслушать каждое мысленно произнесенное слово в Нашем затянувшемся молчании. Казалось, что она чуть ли не соглашается с Нами на свой ехидно-свирепый лад. Встреть Мы ее сверкающий взгляд, может статься, почти посочувствуем Рональду, с которым накрепко ее свяжем.
VII. Дальновидность египетской цапли 1
Барочный концертный зал в городе Манфреда, солидно финансировавшийся за счет торговли мешками с перцем, поддельными мощами, дрянными мушкетами и принудительно забритыми в наемники батраками, а также за счет обирания крестьян и регулярных кровавых набегов на ближайших соседей, вычурностью бело-золотых интерьеров пробудил в Нас приятные воспоминания. Те, что касались земных событий, были полнокровными и брутальными, гармонично выпуклыми и сгруппированными в чересчур плотно переплетенные, чуть ли не мифологические образы. Мы еще раз скрестили шпаги с необузданными ландскнехтами в Регенсбурге и фривольными мушкетерами из Гаскони. Мы поклонились маниакальному учителю арифметики Фаульхаберу и непокоренной крепости его супруги. С храбрым Картезием Мы, внутри Элеоноры Альбертины, вновь до полного беспамятства сражались у Старой ратуши во Франкфурте и опять бросались с Ысстх! в дикое нагромождение платоновых тел в Ульме.
В этот вечер даже Нам музыка казалась невероятно легкой и невероятно мощной, она как бы охватывала своей прозрачной величавостью жизнь человеков во всей ее полноте и взвихривала ее в воздухе, будоражила и вновь успокаивала, поднимала и опускала или даже роняла, полнилась энергией и благодатью, как будто это она (а не кто-нибудь из Наших или картезианский философ) истинный посредник между Богом и небытием. Кое-кто из мастеров звуков и созвучий уже оказывался столь же опасным, как некоторые весьма хитроумные математики, и это не отпугивало Внешнее министерство от того, чтобы заниматься ими, даже если немыслимое мастерство, с каким человеки ткали чудесные ковры из звуков и зажигали фейерверки в ушах (подслушивающих и СЛУ!ШИХ!ЧЕЛЕЙ), могло вызвать изумление и у гораздо более развитых цивилизаций. Почему Моцарт умер так рано? Что вновь и вновь влекло кантора Баха к обнаженным женским телам, чтобы в его комнатушках резвилось все больше шумных детей, мешая ему уловить смысл того самого последнего чистейшего обертона, который указал бы ему дорогу к порталу?
Мы слушаем концерт маэстро для скрипки с оркестром № 1 (ля минор, 1041 в каталоге сочинений Баха) с его дарящими блаженство ступенчатыми подъемами и стремительными спусками, так, словно Нам вновь предстоит взяться за сотню дел в лабиринте человеческих столетий и вновь будет дано внимать благодатным заключительным аккордам сотен их развязок, отладок, корректирующих экстерминаций. Не то чтобы Мы не в состоянии еще раз точно пересчитать. Просто тяжело осознавать, что на самом деле Мы находимся в запутанной паутине, в дивно мерзком двигателе дела под номером сто (до-диез минор, 100 в каталоге сочинений Цорргха, с четырьмя диезами: Аксель, Сабина, Рональд и Манфред). И все же ни одно грандиозное музыкальное произведение не обходится без финала. На берегу моря в Сиракузах, примерно, по представлениям человеков, две тысячи триста лет назад началось Наше исчисление песка, те исправление, стирание, перерисовка жизненных линий гениев, кои, подобно Мастеру кругов и спиралей, благодаря блистательным играм разума обнаруживали вертикальный выход за пределы, справедливо установленные для их незрелой двухмерной цивилизации. Теперь все должно закончиться жалким Манфредом – но ладно, Мы его усовершенствовали и со свежими ресурсами отправили на паркур, он недурно справился и остается добродушным, сентиментальным конем, энергичным конягой, бодрой рысью спешащим вместе с Нами к последней цели.