Вот он сидит, глубоко взволнованный, заслушавшись игрой оркестра и юной солистки, которая с поразительной точностью и живой искренностью проливает на публику и закручивает над ней неистовые меандры и самые замысловатые извивы упоительного Баха. Она, стройная Франческа, в свои едва пятнадцать исполняет строго размеренный, вибрирующий танец перед мерцающим полукругом черных костюмов и сверкающих вечерних платьев в цветах конфетных оберток, перед волнами деревянных восьмерок, что зажаты ногами и подбородками музыкантов. Ни о чем Нам не доводилось сожалеть меньше, чем о том, что залезли в хранилище и снабдили это дитя человеков Нашей новехонькой, поскольку на ней несколько столетий никто не играл, скрипкой Страдивари. Пусть Франческа оставит себе инструмент, честь которого не посрамила в столь юном возрасте. А если мать не согласится принять такой дорогой подарок, Мы могли бы просто указать его в завещании Манфреда, которое, кажется, уже разумно побудить его написать.
Таким образом, сотое дело окончательно сделало Нас сентиментальными и слабыми. Именно по этой причине, из-за этого вялотекущего, видимо непредотвратимого, как коварная болезнь, очеловечивания или свойственного человекам размягчения, пронизывающего Наш высший организм насквозь, от миссий Нас теперь отстранят. По завершении этого неприятного дела Манфреда Нам останется только возвратиться или УМХ!ЕРХЕ!ТЬ. Мы не столько знали, сколько ощущали это, поскольку ослепление затуманивало последнюю неумолимую ясность, милосердно избавляя Нас от нее. Мы вновь взглянули в сторону ряда, где сидело семейство Донателлы. Похоже, Эрнст в своей мальчишеской манере и с чутьем специалиста в горном деле глубоко погрузился в шахту музыкального благоговения, в то время как трое его сыновей на букву «Ф», Франко, Феликс и Фелипе, уже начинали все сильнее ерзать, как легко сходящие с рельсов шахтные вагонетки.
Мать Франчески, сидя с другой стороны от сыновей, внимала своей высокоодаренной дочери восхищенно и растроганно. Порой она посматривала на Нас, и взгляд ее был исполнен печали отречения. Она послала два приглашения на концерт. Увидев, что Нас сопровождает высокорослая, высокомерная и высоколобая Сабина в блестящем вечернем платье, она впала в материнскую меланхолию почтенной матроны. В приподнятом настроении стояла она прежде перед садом земных наслаждений в роскошных апартаментах Манфреда, у себя дома она наготовила ему еды, напоила и, пьяного, уложила спать на свой диван, она проникла в его опочивальню, чтобы получить там не более (но и не менее), чем скрипку, которая как раз сейчас горько зарыдала, дрожа и жалуясь. И Мы ее понимали! Потому что все дорогие и любимые (многомерные, влажно-затейливые, переливающиеся невообразимыми цветами и заливающиеся немыслимыми трелями УУМ!МНИЦ!ЦЫ), которых Мы когда-либо обнимали руками, когтистыми лапами, ПРИ!ССОС!КАМИ или щупальцами, похоже, неудержимо уходили и от Нас, словно, убитые и недвижимые, соскальзывали вниз по безжалостному изгибу ведьминской кривой Марии Аньези или скатывались в царство теней. Аплодисменты оркестру и распаленной юной Франческе, восторженные, прямо-таки неистовые, заставляющие биться друг о друга лопаты ладоней,standing ovations[60] , Мы с Манфредом мужественно не отставали от других. Меланхолия до-диез минор, переходящая в триумф ми мажор.