А я его знал просто как Мироса — гениального, невыносимого, храпящего интроверта с аллергией на грибы. И еще мы в академии вместе проект делали, который по итогу защищать пришлось мне одному, потому что Мирос в самый ответственный день проспал…
Он сел в саркофаге и встал во весь рост. И я увидел его.
Он сильно помолодел. Две тысячи лет в саркофаге не оставили на нём ни одной морщины. Высокие скулы, прямой нос, тонкие губы, подбородок с ямочкой. Волосы — белые, длинные, до плеч. Не седые, а именно белые, как снег или как магия, которая пропитала его насквозь. Глаза…
Глаза открылись.
Золотые Глаза, в которых горел свет Двенадцатой Тени. Глаза существа, которое видело мир не так, как видят его смертные.
Он был красив. Той красотой, которая не привлекает, а подавляет. Красотой статуи. Красотой иконы. Красотой, которая говорит: «Я — не такой, как ты. Я нечто большее».
Он выглядел как бог.
Собор молчал. Все молчали. Маги, паладины, моя команда — все смотрели на него и молчали, потому что слова казались неуместными. Мелкими. Недостойными.
— Доброе утро, спящая красавица, — сухо произнес я. — Зубы почистить не предлагаю, но завтрак твои фанатки уже подогрели.
Октавиан лежал у колонны — отброшенный взрывом, со сломанными рёбрами, с кровью на лице. Он должен был потерять сознание. Любой нормальный человек потерял бы сознание.
Но Октавиан Кромвель был фанатиком. А фанатики не теряют сознание, когда их бог приходит в этот мир.
Он полз к алтарю, подтягивая себя одной рукой. Кровь капала на мрамор, оставляя за ним красную дорожку. Лицо было мокрое от слёз. Не от боли, но от счастья. Счастья человека, который дожил до момента, ради которого жил.
А второй рукой он тащил за собой котелок. Котелок с грибным супом. Суп плескался, и капли падали на пол, и пар поднимался вверх, к белому свету.
Всё это было бы смешно, если бы не было так страшно.
— О, Великий Основатель! — раздался голос Октавиана, сорванный, хриплый. — Ты вернулся! Мы ждали… о, как мы ждали…
Он дополз до саркофага и поднялся на колени. Поднял котелок и протянул его вверх, к фигуре в саркофаге. К Миросу.
Густой, наваристый, концентрированный грибной пар поднялся вверх. Прямо к лицу воскресшего архимага. Белые грибы. Трюфели. Сливки. Рецепт эпохи Мироса, восстановленный по фрагментам кулинарных трактатов.
— Отведай же, о Великий, нашу скромную грибную похлёбку!
Мирос втянул носом воздух. И его левое нижнее веко задергалось…
Где-то в углу собора, за упавшей колонной, раздался тихий писк Арли. Полный вселенского ужаса.
Глава 24 Старый друг