Пальцы переместились на правое плечо, нажали чуть сильнее, и я непроизвольно выдохнул сквозь зубы. Там было больнее, и нажимающий это понял, давление моментально ослабло. Вместо глубокого продавливания пошли мягкие, круговые движения, от которых мышца постепенно расслаблялась, отпуская застаревшее напряжение. Мне захотелось застонать от облегчения, но я сдержался, потому что стонать в чужой постели, не понимая толком, как ты сюда попал, было бы, мягко говоря, неловко.

Хотя нет, я понимаю, как сюда попал. Не сразу, но память восстанавливалась, правда кусками. Понемногу мне становилось стыдно, чем больше в голове восстанавливались детали событий.

Итак, я вышел из «Красного дракона» и побрёл к мастерской Цао, собираясь рухнуть на циновку и не двигаться до утра. Вот только ноги понесли меня не вниз, ко второму ярусу, а влево, к рынку, затем дальше, через площадь.

Так что когда впереди показались шёлковые фонари, покачивающиеся в ночном воздухе, я уже знал, куда иду, и знал, зачем, хотя и не мог это сформулировать. Я был пьян, я был уставший, и мне было чертовски одиноко. И пусть я ни за что бы в этом не признался, ни вслух, ни даже самому себе, но правда заключалась в том, что лавка Лю Гуан была единственным местом в этом огромном городе, где со мной разговаривали не как с носильщиком, практиком второго сорта, слишком старым для того, чтобы считаться гением поколения, а как с человеком, пусть и с очевидной целью продать мне что-нибудь подороже.

Я плохо помню, как стучал в дверь. Не задумываясь о том, что уже ночь, и что нормальные люди в такое время спят, а не открывают двери пьяным идиотам с копьём, притороченным за спиной. Но она открыла, и на её лице не было ни удивления, ни раздражения, а только что-то вроде усталого любопытства, как у человека, который видел всякое и давно перестал чему-либо поражаться.

Тогда я сказал ей, стоя в дверях и покачиваясь, что она обманула меня на пять серебряных, потому что покупки стоили пятнадцать, а заплатил-то я целых двадцать, и что она затуманила мне голову, и что это нечестно, и что я пришёл за компенсацией. Я даже помню, что пытался выглядеть при этом грозно, но, судя по тому, как она фыркнула и отступила, пропуская меня внутрь, грозность моя была примерно никакая. Бездна! Как мне сейчас стыдно! Взрослый же человек!

Дальше память работала хуже, но отдельные куски всплывали. Горячая вода в деревянной лохани, и я сидел в ней. Грязь и усталость растворялись в воде вместе с шипучим камушком, что она туда бросила с травами, которые пахли хвоей и мёдом, и вода меняла цвет на зеленоватый, и мне было так хорошо, что я готов был отдать за это все свои оставшиеся серебряные монеты. Даже когда мы возвращались в серый дозор, такие чувства меня практически не посещали.