— Пока не бьют — бояться нечего, — вздыхаю я. — Товарищ старший лейтенант, а что дальше?

— Тут — не знаю, — качает он головой. — Сказано было только доставить.

Тут появляется дородная женщина с доброй улыбкой. Она несёт, кажется, огромную тарелку с борщом. И такая ностальгия меня берёт, что слёзы сами на глазах выступают. А она, кажется, всё понимает, ставит передо мной борщ, пододвигает поближе тарелку с нарезанным хлебом.

— Кушай, деточка, кушай, — вздыхает баба Маша, погладив меня по голове. И вот тут я понимаю, что жизнь у моего тела была совершенно грустной, потому что я тянусь за её рукой, тянусь, желая ещё ласки. Ну… ну пожалуйста!

— Серёжа, — с опасными интонациями произносит женщина. — Ты там скажи — обидят если сиротинушку, из сортира месяц не вылезут, никакой доктор не поможет!

— Так точно, баб Маша, — ошарашенно отвечает ей старлей, а я вздрагиваю.

Эх, Серёженька, где же ты, родной? Где искать тебя? Сил уже нет почти, так хочу тебя обнять… Думаю так, а сама ем прекраснейший армейский борщ, вкус которого не спутаешь совершенно ни с чем. Просто ностальгия, как будто снова я среди ребят, а Гром смотрит на меня с ласковой улыбкой.

Баба Маша садится рядом и поглаживает по голове, отчего я никак не могу взять себя в руки. Она пожилая, вполне могла и войну застать, ну, ту войну. И вот она меня поглаживает, а я ем.

— Знаешь, Серёжа, — вдруг говорит она. — Ты мне можешь не верить, но девочка на дитя войны похожа… Вот помню в сорок третьем был у нас на батарее воспитанник, вот похоже и реагировал. Наверное, и стрелять умеет, и кушает, как будто в армии выросла, а есть в ней эта внутренняя тоска, Серёжа. Ты там спроси, если что, я её возьму.

— Я спрошу, баб Маша, — кивает старший лейтенант, моментально посерьёзнев. — Я спрошу, только, думается, наши девчонки за неё передерутся.

— Ничего, главное, чтобы тепло было, — произносит повариха. — Да, моя хорошая? — ласково обращается она ко мне, а я в ответ только тихо всхлипываю.

Я ребёнок же… Тело детское диктует свои правила. И вот по его правилам эта ласка, эти ласковые слова, это тепло — оно мне так нужно, так желанно, что я сейчас расплачусь. Почти не могу сдержать себя, даже ложка дрожит в руке, а баба Маша вдруг обнимает меня, разворачивает к себе и прижимает к груди. Ровно за мгновение до того, как я срываюсь и реву в голос. Старлей, я вижу краем глаза, аж подскакивает от неожиданности.

— Поплачь, поплачь, милая, — приговаривает женщина, гладя меня. — Поплачь, легче станет, я-то знаю… Видишь, Серёжа, держала себя девочка наша, — грустно говорит она офицеру. — Да только нельзя совсем без ласки ребёнку.