Я тоже задумываюсь, потому что напугать нас, заставить повернуть обратно такими способами просто невозможно. Война нам привычна, гражданской жизни мы не знаем, а сказки… Понятно, что со сказками. Кощею всандалить, Горыныча покормить, кто там ещё? Людоед? Мы с Серёжей таких видели, что людоед по сравнению с ними — лапочка. Разве что инопланетяне ещё, но о них я, например, только «Чужого» смотрела, а там надо просто стрелять. От войны ничем не отличается, так что разницы-то. Моральными вещами можно озадачить, по-моему…

— О, яблонька, — вижу я дерево, что-то о нём вспоминая. — Серёж, яблочко хочешь?

— Давай, — кивает он, останавливаясь. — А то ей вишь, как тяжело? И нам витамины.

Я тянусь к яблочку, чтобы сорвать его, а оно сразу же падает на землю, куда-то укатываясь. Причём полное ощущение создаётся, что само из рук вырвалось. Интересно…

— Иди за яблочком, — слышим мы женский добрый какой-то голос. — Приведёт оно вас к вашей цели…

— Пошли, любовь моя, за маячком, — хмыкает жених. — Не судьба нам яблочек поесть.

— Успеем ещё, — киваю я ему, понимая, что сказка продолжается.

В принципе-то, всё логично, мы же дети… Того, что мы военные души, никакая сказка рассчитать не может, так что иллюзии продолжаются, а тот факт, что мы спокойно идём, ещё ничего не значит. Серые волки нас не испугают, как и дикие коты, а вот что способно испугать ребёнка с таким прошлым, как у меня, например… Я знаю, что именно это может быть, ещё как знаю, но не думаю, что до такого дойдёт, всё-таки сказки у нас больше добрые.

Внезапно, без перехода, я оказываюсь на знакомой до последней выщерблинки спортивной скамье своего детства. Дёрнувшись, понимаю, что привязана и одежды на мне нет. Видимо, теперь иллюзия берёт картины из моего детства. Значит, сейчас будет больно, как было в детские годы. Не знаю, за что в этот раз, да и неважно, потому что я вся сжимаюсь. Вполне рефлекторное движение любого ребёнка, которого бьют.

— Зачем вы попёрлись в лес? — слышу я спокойный голос своей мучительницы. — Этот байстрюк сдох, но ты сейчас пожалеешь, что не сдохла вместе с ним!

Нет! Серёжа не может умереть! Нет! Это иллюзия, иллюзия, направленная на мой страх. И, будто подтверждая мои мысли, раздаётся тонкий свист, заканчивающийся болью. Дикой, я уже и забыла, получается, какая это дикая боль. Я теряю над собой контроль и кричу на радость мучительнице, но страшнее этой боли — отсутствие Серёжи. Страх его потерять рвёт душу сильнее, и я тянусь к любимому, тянусь изо всех сил, почти не обращая уже внимания на то, что со мной делают.