— В трапезную? — спрашивает меня мамочка. — Пойдём, посмотрим, чем нас нынче повара порадуют.

— А допросили Варвару? — интересуюсь я, чувствуя мамины руки.

— Допросили, — поморщившись, кивает мамочка.

Она усаживает меня за стол в трапезной — это комната такая большая, где положено принимать пищу. То есть только в этой комнате и положено, в других нельзя, хотя исключения, конечно, бывают. Мне же просто нравится есть за одним столом со всеми, да и привычно — детский дом, училище, армия…

— Допросили, — повторяет мамочка, ожидая, пока слуги сервируют обед.

— Власть или деньги? — интересуется Серёжа, но я с ходу не понимаю, о чём он.

— Умный мне зять достался, — хмыкает мамочка. — Деньги, Серёжа. За казнокрадство у нас положена смертная казнь, но есть ещё люди, считающие, что достаточно просто иметь много золота, чтобы быть вне закона.

— Погодите, — тут доходит и до меня. — Вы хотите сказать, что всё это — убийство, проклятье — ради железок? Ради жёлтых кругляшков?

— «Нет такого преступления, на которое не пойдёт капитал ради трехсотпроцентной прибыли», — цитирует Маркса мой любимый. — Так что всё логично, но это повод пересмотреть систему охраны.

— Охраной занимаются, — кивает мамочка.

— Начальник охраны просто дурак или в доле был? — продолжает Сергей. — Всё-таки взломать систему охраны через ребёнка — ход довольно стандартный.

— В доле, — внимательно посмотрев на моего жениха, отвечает мама. — А какие ещё варианты есть?

— Через слуг, например, — пожимает плечами любимый. — Пропускной режим нужен, причём не только на колдовстве построенный. А ещё — кто-то, кровно заинтересованный в том, чтобы ничего не случилось. Давай поедим…

Серёжа привычно уже берёт мои руки в свои, начиная меня кормить. Как-то у него получается погасить мою грусть по поводу рук, мягко очень и без давления. И в туалете тоже… Мама хотела приставить слугу, но Серёжа не дал, и я тоже не дала — он всё делает моими руками, отчего мне кажется, что я сама, а его я не стесняюсь. Чего здесь стесняться-то? Мы вместе, навсегда.

Сначала я ещё думала, что ему неприятно, но жених мой меня разубедил. Причём как-то очень мягко он это сделал, уверив меня, что ему неприятно быть не может. Мне это странно на самом деле, хотя, ставя себя на его место, я понимаю — то же самое делала бы. Значит, он меня любит, сильно-сильно, как и я его. Это же хорошо? А проблема рук — она временная, я знаю это, да и привыкаю уже. Будь дело в детдоме, там — да, там это была бы катастрофа, а здесь что? Меня любят — и Серёжа, и мамочка, и папочка, обо мне заботятся, чего ныть?