— Здравствуй, Иван Алексеевич!
При его приближении мужчина с знаками различия старшего политрука вышел вперед, и первым дружелюбно протянул руку для приветствия: пожав крепкую ладонь, Сошкин хмуро согласился, даже и не пытаясь выговорить его сложное отчество:
— И тебе не болеть, Сагадат.
Следующий гость в командирской фуражке слегка отступил от единственной девушки в их невеликом отрядце, машинально согнал складки на потрепанной форме за ремень и представился сам:
— Старший лейтенант Жанат Иманов, разведка триста седьмого кавалерийского полка. Можно просто — Евгений!
Помимо обаятельной улыбки и широких казахских скул, у этого краскома имелся на вооружении длинный немецкий штык-нож времен Первой империалистической войны, и висящая на портупее кобура-приклад с выпирающей рукояткой «Люгера-артиллерийского». Образ лихого разведчика завершала немецкая граната, торчащая из-за пояса рядом с командирской сумкой, прямой взгляд слегка раскосых глаз и подсумки с пистолетными обоймами — в общем, хоть сейчас в бой!
— Это товарищи Каплевский и Гнедин с из редакции «Красноармейской правды». Вот, решили о вас статью написать, и особо — с младшим лейтенантом Морозовой пообщаться…
Выразительно скосив глаза на свой орден Красной звезды, успевший отличиться еще в боях с японцами на Халхин-Голе старший политрук очень конкретно намекнул:
— Потому как Родина ценит своих героев! Смекаешь, Алексеич?
Очкастый репортер тут же достал из потертой сумки толстый блокнот и синий карандаш, показывая готовность немедля приступить к работе. А вот его напарник с висящим на шее фотоаппаратом в разговоре никак не участвовал: был занят, рассматривая лагерь «Чырвоной зары». Особенно растянутые на высоте пары метров куски полотнищ разнообразных советских и немецких маскировочных сетей, с разбросанными по ним там и сям сосновыми ветками, образовывающие единый сетчатый полог над невеликой лесной лощиной — кое-где в качестве дополнительных подпорок масксетей использовались молодые деревца и кустарник, верхушки коих смотрелись для любого авиаразведчика совсем юной порослью, пробившейся сквозь хвойно-травянистый ковер соснового леса. Кое-где склоны лощины прорезали темные провалы распахнутых дверей, ведущих в полуподземные казармы: имелись в склонах и едва заметные щели, за которыми скрывались бойницы-продухи землянок. В трех местах виднелись стопки свежесрезанного дерна и кучи грунта, за которыми проглядывали незаконченные щелястые срубы из тонких окоренных лесин, только недавно врытых в глинисто-песчаную землю для устройства дополнительных складов… Еще, в середине и на дальнем конце партизанской лощинки рукастые умельцы соорудили из крашеных автомобильных тентов и гнутых веток убедительные имитации скальных выходов. Под одним фальшивым булыганом устроили что-то вроде мастерской с парой слесарных верстаков, где возился с какой-то длинной железякой партизан, одетый в потертую форму вермахта — за исключением кителя, вместо которого на нем был немного великоватый гражданский пиджак. За верстаками виднелся невеликий горн с наковаленкой, и еще что-то достаточно объемное, заботливо укрытое все теми же подранными кусками автомобильных тентов.