— На-ка вот, ознакомься: разведсводка прямиком из Центрального штаба.

Пока Сошкин вытягивал из внутреннего кармана замшевый чехол с очками и пристраивал полезную оптику на глаза, гость озвучил главные новости сам:

— Все охранные части венгров из Дзержинска и городков поменьше отправляют на подмогу французам, а на их место перебрасывают сразу целый корпус румын, в которой одна дивизия — кавалерийская. Еще ожидается добровольческий легион СС «Нидерланды»… Похоже, достали мы фашистов до самой печенки, а, Алексеич? Теперь плотно обложат.

Закончив читать небольшую сводку, отрядный политрук снял старенькие очки и бережно устроил их поверх чехла.

— Ну, насчет голландца мы еще поглядим, кто кого: а мамалыжники как вояки…

Смачно сплюнув на утоптанную землю желтой от никотина слюной, Сошкин наглядно проиллюстрировал свое мнение касательно боевых качеств румынских армейских частей.

— А это что у тебя, Сагадат, никак немецкие листовки? Не забывают о нас фрицы, заботятся: если бы не они, мужики бы лопухами подтирались…

Осклабившись довольной улыбкой, гость протянул хозяину жиденькую пачку вражеской агитации — из той, что регулярно разбрасывали над лесом самолеты-разведчики люфтваффе. Только в этих листовках вместо уговоров сложить оружие и сдаться, дабы проследовать в приятный и необременительный плен — крупным текстом гарантировалась награда в семь тысяч рейхсмарок. Не просто так, конечно, а за выдачу представителям оккупационных властей живого младшего лейтенанта Морозовой, либо ее тела с документами. Ну и чтобы соискатели награды ничего не напутали, составители листовки заботливо перечислили основные приметы изрядно доставшей их своей неуемной активностью подрывницы и снайперши — и даже утрудились найти приличного художника, изобразившего ее примерный портрет.

— Вот оно, значит, как?

Обсудить вражескую агитацию двум политработникам помешало возвращение военкора и фотографа «Красноармейской правды», за которыми размашисто косолапил чем-то недовольный лейтенант-кавалерист. Усевшись на обструганное бревно рядом с заместителем председателя партизанского отряда, газетчик тут же напористо поинтересовался:

— Товарищ, что же вы не сказали, что вчера спасли экипаж нашего подбитого бомбардировщика? Кстати, а где сейчас летчики, нам бы пообщаться? Или, может, сначала вы сами что-то расскажете?

Невольно поморщившись от прострелившей голову боли, спаситель затушил и смял о каблук сапога остаток папиросины, потерев лицо и виски:

— Да чего рассказывать: вчерашним днем наша «пешка[2] » плюхнулась на брюхо возле колхозного поля, где мы ночами потихоньку цыбулю подкапываем. Пропахала там изрядную борозду, правое крыло — сплошные лохмотья, в корпусе тоже дырок хватает. Ну, достали живых летунов, потом тело стрелка-радиста… Побились ребята крепко, но ничего: Александра летчику порезы на морде лица зашила, штурману ушибы обработала и обоим по стакану какой-то полезной гадости споила — пару-тройку дней отлежатся, и будут как новенькие.