Когда вся суета закончилась, отмывшись уже сами водой из шланга водовозки, они устало растянули брезент под крылом самолёта и улеглись на него сушиться под тёплым солнцем. Солнце тихо пригревало, а лёгкий ветерок приятно обдувал уставших, но довольных мужчин.

— Ну что, Петрович, — лениво протянул Лёха, глядя в небо. — Сегодня развлеклись на славу, — сказал Лёха и ловко увернулся от летевшего подзатыльника.

Минут через пятьдесят к самолёту припылила дежурная полуторка во главе с главным виновником торжества:

— А что это у вас так дерьмом воняет? — спросил подошедший комиссар.

— А это товарищ политрук, остатки братской помощи пограничникам попахивают! Не справился пограничник с таким размахом нашей братской помощи и широтой нашей души. Разорвало беднягу! Все таки слабоваты они против нас, флотской авиации!

— Хренов, что ты орал во время полета? — подозрительно спросил политработник.

Лёха, не теряя самообладания, даже не моргнул:

— Я товарищ командир агитировал пограничников за здоровый образ жизни, против пьянства и курения! — на голубом глазу ответил Лёха, — А товарищ пограничный лейтенант, мало того, что вонючкой редкостной оказался, так еще и ябедой! — выдал Лёха.

А сам подумал, — «погранец настучал, гадёныш».

Лёха завершил свою речь с полным чувством правоты, так будто комиссар должен был сейчас же ему медаль вручить за правильную воспитательную работу. Комиссар, впрочем, только плотнее сжал губы, но явно не зная, что ответить на такую убежденность и счастливо отбыл на командный пункт.

25 апреля 1936 года. Дальний края аэродрома около посёлка Кача.

Как ни странно, точку в затянувшейся истории с Настей поставил Макс, пришедший на самый конец поля, где Лёха сушил свой самолётик.

— Максик! Только не спрашивай, чего у нас так дерьмом воняет! — хором продекларировали Лёха с Петровичем.

— А правда, чего у вас так дерьмом воняет? — не подвел их Макс.

Лёха завидовал Максу по-доброму. Его друг был прост, как железнодорожный рельс, но это ему ничуть не мешало. Макс вернулся из увольнения, в котором мотался в Симферополь к своей пассии. Три-четыре часа в одну сторону Макса ничуть не смущали. Отведя Лёху в сторону, он стеснительно, глядя куда-то вдаль, начал:

— Лёша, ты не подумай ничего… В общем, сам решай, конечно, но оно вот так выходит, что, может, Нина моя и права. Она мне сказала, что видела кое-что. И ещё, она с одной девочкой говорила, та всё сама слышала, хоть им и нельзя рассказывать. И пообещай, пожалуйста, что ты — никому!

Макс никогда не славился ясностью в изложении мыслей, хотя о своих любимых самолётах мог говорить часами, размахивая руками, будто сам был одним из них.