— Дети, — пожал Долгорукий плечами и добродушно добавил: — Ты бы знал, как мои внучата чудят.

Он этого Игоря поймает и выпорет.

— Отдашь мне эту колотушку, — выдохнув, принял решение князь. — Я посмотрю, что с ней не так.

Вестники войны вновь отступили за горизонт.

— Инструменты принадлежат Самойловым. Мой сын ручался за сохранность.

— Так верни им их, и пусть они потом их потеряют, — лениво произнес Вид, выуживая из внутреннего кармана подкладки сложенный вчетверо листок с гербовым узором и снимая с уже не дрожащего пальца перстень с печаткой.

Знание причины страха — лучший путь к его обузданию. Но истинное выздоровление наступает, когда убираешь первопричину болезни, ее источник.

Выведя несколько строк на желтоватом листке и скрепив текст снизу печатью, князь Вид протянул его Долгорукому.

— Отдашь этому Самойлову.

— Отцу? — с некоторой опаской принимая лист, поинтересовался тот.

Все-таки его сын гарантировал безопасность всех детей… Но что будет, если гость потребует жизнь мальчишки? Пожертвует ли ею сын ради того, чтобы соревнования продолжались? Пообещает ли голову по завершении турнира и снятии всех клятв? Легкое головокружение поселилось в голове Сергея Михайловича, не давая вчитаться в коротенький текст из двух предложений на развернутом листе — специально, чтобы Долгорукие знали его содержание и сделали выводы.

— Федору.

— «Больше так не делай. Учись хорошо»?! — с изумлением прочитал текст старик, запамятовав, что хотел всего лишь мельком зацепить его взглядом и демонстративно сложить лист.

— Приложишь несколько рецептов его ремесла. Старых, хороших, — удовлетворенно кивнул князь Вид. — Я знаю, у тебя есть. Три, нет — четыре. Это будет твоя вира за то, что не уследил.

— А он? — возмутился Долгорукий, на секунду позабыв, что в общем-то пытался разделить вину со второклассником.

Но столь кошмарный грабеж! Рецепт, попавший в чужие руки, теряет уникальность! Конкуренция, снижение цен, дефицит бюджета. Что дальше — разорение и дешевый алкоголь?!

— Еще маленький, чтобы с него спрашивать, — откровенно развлекался за его счет князь Вид. — Не станет повторять эти… маракасы, значит, вырастет умным и талантливым. Тогда спрошу. За хорошую плату спрошу.

— А если его заставят?

— Значит, не вырастет, — потерял всякую веселость трехсотлетний «виртуоз».

Но он верил в иное.

Тот, у которого было все на земле, кроме счастья воспитать детей, относился к ним по-особенному. Это не означало безграничного милосердия или желания уберечь беспризорных, не вытягивало из казны деньги на помощь лишенным крова. Возраст подарил ему иную странность.